Бергсон стремится вскрыть те «инстинкты», которые, существуя глубоко в сознании современного цивилизованного человека, представляют собой, по сути дела, естественные установки члена закрытого общества. Основным методом вновь служит для него сопоставление линий фактов, и линий таких в данном случае три: во-первых, учет результатов, полученных исследователями первобытных обществ; во-вторых, наблюдения за поведением детей (со всеми оговорками, какие можно сделать в связи с этим о влиянии воспитания); наконец, интроспекция, которую Бергсон рассматривает как главный источник информации. В ходе анализа он обнаруживает явление «психического диморфизма», выражающееся в существовании в душе человека двух инстинктов – вождя и подчиненного. Здесь Бергсон спорит с Ницше: речь должна идти, полагает он, не о разделении человечества на рабов и господ, а о выявлении в самом человеке обеих тенденций, причем первая из них наиболее сильно выражена у большинства людей, что и делает возможными закрытые общества. Именно такой диморфизм приводит, по Бергсону, к разделению общества на противоположные классы.
Наиболее подходящими для «естественных» закрытых обществ формами правления он считает монархию и олигархию, в которых реализуются принципы устойчивости, иерархии, абсолютной власти вождя. Именно таких обществ «пожелала природа». Что касается демократического правления с его принципами свободы, равенства и братства, то оно наиболее удалено от природы, так как преодолевает условия закрытых обществ. Нет сомнения в том, что симпатии самого Бергсона лежат на стороне демократии[623]. Считая воплощением закрытого общества Германию, он с надеждой смотрел на Америку, видя в ней образец и для Франции. Такие демократически ориентированные общества он и называл «открывающимися». Но демократия как таковая, с его точки зрения, имеет «евангельскую сущность», и главный двигатель ее – любовь; следовательно, демократия выступает в виде идеала, к которому должны стремиться общества. Ж. Гиттон писал по этому поводу: «Его энтузиазм вел его к демократии, но опыт пробуждал в нем пессимизм во взглядах на человеческую природу, и он задавался вопросом, возможна ли демократия. Ему все больше казалось, что демократия носит религиозный характер, поскольку требует от гражданина своего рода обращения. Но реальность была политической, а не мистической»[624].
Продолжая анализ «естественных» обществ и человеческой природы, Бергсон рассматривает самый сильный, по его мнению, – военный инстинкт человека[625] и размышляет о причинах войн. К числу таких причин он относит наличие собственности, которую одни «инстинктивно» стремятся отнять у других. Войны он считал неизбежным следствием существования обществ, а стало быть, печальной необходимостью человеческой истории, как она складывалась до XX века. Специфику войн в современную ему эпоху Бергсон видел, во-первых, в их связи с индустриальным характером цивилизации, где возникают такие проблемы, как постоянный рост населения, утрата рядом стран рынков сбыта и полезных ископаемых, а во-вторых, в возрастании их разрушительной силы. «Естественное» развитие войн, пророчески замечал Бергсон, предвосхищая постановку этой проблемы во второй половине XX века, может в конечном счете привести к невиданной до сих пор ситуации: «Наука движется с такой скоростью, что недалек тот день, когда один из противников, обладающий секретом, который он держал про запас, будет иметь средство полного уничтожения другого. И возможно, на земле не останется больше даже и следа побежденного» (с. 311).
