Надежды на решение проблемы войн Бергсон связывал с деятельностью Лиги наций, с развитием культурных, научных и иных контактов между народами, между людьми разных национальностей. В его рассуждениях явственно звучат отголоски его собственного неоднозначного опыта времен Первой мировой войны: «…если прекрасное знание друг друга не означает непременно симпатию, то по крайней мере оно исключает ненависть. Мы могли констатировать это во время последней войны. Какой-нибудь преподаватель немецкого языка мог быть таким же хорошим патриотом, как и всякий другой француз, так же быть готовым отдать свою жизнь, так же “подняться” против Германии, но все-таки это было нечто иное. Какой-то клочок оставался нетронутым. Тот, кто глубоко знает язык и литературу какого-нибудь народа, не может быть полностью его врагом» (с. 310). Вероятно, и в сердце самого Бергсона, выступившего в военный период с резкой и чересчур обобщающей критикой немецкой философии, остался нетронутым «какой-то клочок». Теперь же он сетовал на то, что «завеса, искусно сотканная из невежества, предубеждения и предрассудков» (с. 309–310), мешает человеку увидеть в подлинном свете чужую страну, людей с иной, незнакомой ему ментальностью. В подобных вещах и находит выражение военный, или племенной, инстинкт, созданный природой для защиты закрытых обществ. Такой «инстинкт», если воспользоваться терминологией Бергсона, он преодолевал потом, работая в Лиге наций и стремясь утвердить в отношениях между народами радикально иные принципы.
Но проблема борьбы с войнами связана и с более общим вопросом, составлявшим для Бергсона предмет особого внимания и тревоги. Куда движется человечество? К неизбежному самоистреблению в военной катастрофе? Или есть иной путь, хотя и трудный, но возможный? Чтобы ответить на этот вопрос, Бергсон обращается к проблеме исторической закономерности. Не существует, полагает он, неотвратимого исторического закона, поскольку «нет такого препятствия, которого бы не могли разрушить целеустремленные воли, если они вовремя берутся за дело» (с. 318). Ему не хочется даже применять слово «закон» к сфере человеческой истории. Слово «закон» пугает его, поскольку всякая закономерность, как и прежде, кажется ему тождественной абсолютной необходимости, отрицающей свободу; и все же он говорит о законах, имея в виду факты, повторяющиеся с достаточной регулярностью. Вместе с тем, Бергсон утверждает, что в человеческих обществах действует первичная, природная детерминация, а значит, существуют биологические законы, обусловленные законами эволюции организованного мира. Но ведь основной его целью, как мы отмечали, было доказательство возможности выбора людьми их жизненного пути, иначе все дальнейшие рассуждения были бы лишены смысла. Как же разрешить это противоречие, как определить «условия возможности» перехода от природы к истории, от необходимости к свободе? Ведь именно в этих общих условиях коренится в конечном счете возможность динамической морали и религии, а значит, и прогресса общества.
Бергсон пытается решить эту задачу, опираясь в целом на методологические установки «Творческой эволюции» и работ 1920-х гг., но несколько преобразуя их. Напомним здесь о двух важных моментах: об особого рода внутренней, динамической закономерности, выражаемой метафорой жизненного порыва, и о логике ретроспекции. Именно о такой закономерности говорит Бергсон, характеризуя в «Двух источниках» природу «естественной» детерминации. В жизненном порыве, пока он движется, а не останавливается (в последнем случае вступают в ход уже иные законы-законы круговорота), все создается по ходу развития, и лишь ретроспективно можно выделить в нем множество тенденций. При этом, если в общей эволюции жизни тенденции развиваются в различные виды, то в области сознания и социальной жизни дело обстоит по-иному:
Вот как это выглядит в описании Бергсона: «…в эволюции психологической и социальной жизни… тенденции, которые сформировались посредством разложения [первоначальной тенденции], эволюционируют в одном и том же индивиде или в одном и том же обществе. И обычно они могут развиваться только последовательно, друг за другом. Если их две, как это бывает чаще всего, то сначала именно одной из них будут следовать главным образом; вместе с ней будут идти более или менее далеко, обыкновенно как можно дальше; затем вместе с тем, что было достигнуто в ходе этой эволюции, вернутся за той тенденцией, которую оставили позади.
