А вечер поэзии, на котором однажды присутствовал, впечатление вызвал у него двойственное: одни поэты свои стихи вкладывали буквально в души слушателей, а другие выли, словно волки на луну, и, упиваясь музыкой стиха, никах не доносили ими же написанного смысла. Дудкину в такие моменты хотелось рассмеяться, и он еле сдерживал себя. Впрочем, завывание никого из коллег поэта, сидевших, так сказать, в президиуме, не смущало, они попросту ничего не слушали, то и дело переговариваясь между собой. А председательствующий непрестанно курил, видимо демонстрируя этим всю непринужденность своего сценического поведения.
Подумав обо всем этом, Дудкин перед самым выходом забыл слова, а оркестр уже заканчивал увертюру…
Выскочив на ослепительную арену, он по совету одного старого артиста до крови прикусил нижнюю губу, и острая боль сразу вытеснила волнение.
Тогда таким тоном, будто он это делал и вчера, и позавчера, и всю жизнь, Дудкин отчеканил:
Раздались аплодисменты, вновь вступил оркестр, торжественно вышли артисты, и представление началось.
С тех пор, хотя прежний чтец и выздоровел, стихи продолжал читать Дудкин.
После стихов он бережно снимал шикарный свой камзол и появлялся в униформе то с метлой, то с Вариными кинжалами.
Уставал он дико, но после представления судорожно склонялся над бумагой и писал, писал, писал…
Варвара то и дело спрашивала:
— Скоро ты?
— Сейчас, сейчас, — отвечал он, не поднимаясь из-за стола.
Дудкин воочию увидел, «как делается цирк». Сидя на моноцикле и балансируя на единственном его колесе, жонглер Сидорчук клал на ногу чашечку и подбрасывал ее вверх. Та переворачивалась в воздухе, опускалась жонглеру на голову. Затем то же он проделывал с ложкой и кусочком сахара, замененным на репетициях легкой чуркой. Так он проделывал один раз… два… десять… двадцать… Дудкин за это время успевал выполнить то, что от него требовалось, а Сидорчук все еще не слезал с моноцикла… сорок… пятьдесят… шестьдесят… Дудкин шел на часок отдохнуть перед представлением и опять натыкался на жонглера… девяносто… девяносто пять… сто… Наконец придя на представление, видел то же самое — триста десять… триста одиннадцать… триста двенадцать… Вроде бы все у него получается почти автоматически, но нет, жонглеру это не нравится, он находит, что его лицо выглядит напряженным, а «там, где виден пот, кончается искусство». Конечно, жонглер сам кидает предметы, но надо, чтобы и чашка, и ложка, и сахар летали сами, надо в реквизит вдохнуть жизнь, чтобы они действовали вроде бы самостоятельно…
И если что-то из написанного Дудкиным ему не нравилось, он пристально всматривался в текст, и из него… проступал Сидорчук… пятьсот двенадцать… пятьсот тринадцать… пятьсот четырнадцать… «где виден пот, кончается искусство», и Дудкин зачеркивал написанное. Он добивался простоты, убирал неуклюжесть строчки, чтобы нигде не проступал сквозь нее этот самый пот. Надо в стихи вдохнуть жизнь, чтобы они зажили вроде бы самостоятельно. Чтобы зритель их унес с собой. Иначе зачем они нужны?
В новом городе, куда они потом приехали, Дудкин стихов не читал, однако Варвару вскоре пригласили в коллектив.
Цирк постепенно переходит от дивертисмента к спектаклю, от труппы случайной к специально составленной. Давно уже появились цирки на льду, цирки на воде, существуют коллективы молодежные и национальные. Работа в таких коллективах дает артисту возможность полнее раскрыть свое дарование.
Дудкину и Варваре это пришлось как нельзя кстати.
«Я в цирке не лишний! — внушал себе Дудкин. — На древних Олимпиадах состязались не только кулачные бойцы да бегуны, но также и поэты!»
И вот в молодежном и, по существу, новаторском коллективе Варвара предложила не объявлять номера официально, а преподносить в стихах, чтобы они звучали как бы эпиграфом к выступлению.
Поначалу мнения разделились. Одни сказали, что подобные попытки были, но к успеху не привели. Другим казалось, что заняться этим некому.
— Почему некому? — спросила Варвара.
— А кого ты можешь предложить? — спросил руководитель коллектива.
— Меня! — без ложной скромности ответил Дудкин.
И вот с манежа зазвучало: «Наши джигиты везде знамениты, вот и сейчас выступают джигиты».
На утренниках Дудкин пояснял ребятам: «Вам вер но говорили, что львы — дари зверей, но в цирке приучили трудиться и царей».
Он представлял воздушных гимнасток, сообщая, что «встречается овацией их номер непростой, в нем смелость спорит с грацией и сила с красотой».
Он уже выступал не в клоунском наряде, а в костюме спортивного покроя, который ему удивительно шел. Былая сутулость совсем исчезла.
— Послушай, — сказал однажды Дудкин Варваре после представления, пока она готовила ужин, и пропел:
