А было так… Война перекинулась за рубежи нашей Родины, и ансамбль направили в Иран для обслуживания наших войсковых частей.
И вот в Тавризе Николай уговорил десяток сорвиголов в «зарубежную самоволку». Они перелезли через стену казармы, построились на улице и под командованием Ольховикова бодро зашагали по незнакомой стране.
Но через мгновенье наткнулись на наш комендантский патруль.
— Кто такие?
— Артисты ансамбля Закавказского военного округа, — отрапортовал «командир».
— Куда направляетесь?
— Знакомиться с городом…
Пауза, а затем команда:
— Кру-гом! В расположение своей части шагом марш!
Утром всю группу любознательных отправили на Родину. Знакомство с зарубежной жизнью для Ольховикова закончилось. Пока…
В Тбилиси визит к начальству не предвещал ничего хорошего. Все провинившиеся набросились на зачинщика. И первым к начальству был вызван действительно он.
— Явился по вашему приказанию…
Начальник долго смотрел на руководителя самоволки и вдруг спросил:
— У тебя штатский костюм есть?
— Нет… Но я достану! — обрадовался Ольховиков, быстро сообразив, что для штрафника штатский костюм необязателен.
И тут выяснилось, что артиста-орденоносца Николая Ольховикова включают в состав артистической бригады, прибывшей из Москвы для обслуживания фронта.
До конца войны Ольховиков побывал в нескольких таких бригадах и провел множество выступлений.
С бригадой Тбилисской филармонии выступал на самых передовых участках фронта.
Работа приносила ему огромное моральное удовлетворение, поскольку во времена великой битвы он не остался от нее в стороне. И она раскрыла новые грани его дарования. Николай уже с блеском жонглировал не на лошади, а на полу, не в манеже, а на эстраде.
И к тому же публично запел, ощутив невероятную радость от сознания, что вот стоишь на сцене, поешь, и твой голос льется легко и свободно, и тебя внимательно слушают и хорошо принимают.
Николай пел, не представляя, к чему это пение в дальнейшем приведет.
Артисты цирка, в силу вечных разъездов, жили раньше жизнью обособленной, но некоторые прочно вписались в столичную артистическую элиту. Это — Кио, благодаря своей всенародной популярности; Карандаш, выступавший на московской арене одиннадцать сезонов подряд; Дуровы, родственно связанные с московскими академическими театрами; Николай Ольховиков, благодаря своему мастерству не только на манеже, но и за бильярдным столом.
Лично я не бильярдист и в тонкости игры вникать не берусь, однако замечу, что в среде творческой интеллигенции бильярд с давних пор популярен. Достаточно вспомнить В. В. Маяковского, который в случае проигрыша добросовестно пролезал под бильярдным столом актерского клуба.
Если коньяк расширяет сосуды, то бильярд расширяет круг знакомств. Встречи с интересными людьми были для Ольховикова далеко не лишними.
Бильярдная Центрального Дома работников искусств стала его университетом. Здесь Николай познакомился, а затем подружился, например, с Игорем Александровичем Моисеевым, чьим мнением всегда чрезвычайно дорожил, а также со многими другими. Николай располагал к себе тем, что, за что бы ни взялся — гонял ли бильярдные шары или вел машину, — все делал мастерски. Внося подлинный артистизм в игру, он вскоре стал одним из лучших, если не самым лучшим, бильярдистов Москвы.
К тому же он умел одеться, а это немаловажная деталь для популярного артиста.
В номере он вводил новые трюки, и в частности такой: ставил на лоб палку, на нее — поднос с четырьмя наполненными фужерами и мчался с этим сооружением по кругу. Потом палку выбивал, и поднос оказывался у него в руках, причем ни единая капля не выплескивалась из фужеров.
Но и это не все…
Раз уж он в армии запел, то и в манеже остановиться не смог.
А тогда как раз были популярны торжественные парады-прологи с мужественными стихами о сильных, смелых и веселых людях цирка. Но когда читать такие стихи приглашались актеры со стороны, получалось нечто чужеродное. Правда, некоторые цирковые артисты сами превосходно читали стихи.
Николай же делал большее! Он не только читал, но и пел! Пел о силе, ловкости, смелости и тут же «шел в трюк», эти самые качества демонстрируя. Переходил, так сказать, от слов делу.
В 1950 году одну из программ Московского цирка режиссеры А. Г. Арнольд и М. С. Местечкин начинали так: Ольховиков появлялся со знаменем и исполнял написанную С. Туликовым песню, в которой, кстати сказать, легко брал ноту си-бемоль.
Затем выбегала лошадь, и Николай, не выпуская знамени из рук, вскакивал на нее, а длинное полотнище как бы опоясывало цирковой воздух. Это был прекрасный «запев» представления, и исполнить его умел только Ольховиков.
А своим номером он мог заканчивать первое отделение, мог идти в программе последним, кто бы до него ни выступал, включая любые конные номера.
