Пел он также и по ходу своего выступления, стоя на лошади и жонглируя, а до этого петь «в трюке» умела только эквилибристка Зоя Кох, «принцесса цирка», как ее называли тогда, или «артистка № 1», как назвали бы теперь. Одно дело — петь на полу, а другое — скача на лошади или идя по проволоке.
Однажды в Московском цирке во время антракта Николая, только что закончившего номер, попросили зайти в дирекцию.
В кабинете кроме директора Н. С. Байкалова и режиссера А. Г. Арнольда сидела красивая женщина, которую Ольховиков где-то, несомненно, видел, но где именно, вспомнить не мог, а рядом с ней седовласый мужчина, строго и элегантно одетый.
— Коля, — обратился к жонглеру Байкалов, — это солистка Большого театра Вера Александровна Давыдова, а это — заведующий оперной труппой Большого театра Мчедели.
После неминуемого «очень приятно» наступила крохотная пауза, а затем Давыдова с подкупающей искренностью спросила:
— Каким образом вы попали в цирк?
От такого вопроса глаза у Ольховикова сделались круглыми.
— Об этом надо спросить мою маму… Я родился в цирке.
— Но у вас оперный голос! — убежденно сказал Мчедели.
— Ваше место в театре!
— Я ему то же самое говорю, — поддержал гостей Арнольд, хотя ничего подобного от него Ольховиков раньше не слышал.
Беседа приняла деловой оборот, и именитые артисты взяли с Николая обещание пойти в Московскую консерваторию, к ее директору Александру Васильевичу Свешникову на прослушивание.
— Ты не бойся, я пойду с тобой, — сказал Арнольд, когда гости вышли. — Свешников мой друг, и все меня в консерватории знают.
Николай, однако, и не думал бояться.
Величественное здание консерватории, столь не похожее на цирк, со всеми его скульптурами, портретами, со звучащими из классов голосами певцов и пассажами инструменталистов, нисколько жонглера не смутило.
В зале для прослушивания, куда, кстати, Арнольда не впустили, Николай вежливо поклонился и посмотрел на собранную для этого случая комиссию, которая своим составом привела бы другого в трепет.
За столом сидели Валерия Владимировна Барсова, Сергей Яковлевич Лемешев, Сергей Иванович Мигай, Анатолий Леонидович Доливо и конечно же Александр Васильевич Свешников.
Николай если и опешил, то только на мгновенье, но виду не показал.
— Ну-с, — обратился к нему Свешников, — что мы споем?
— Арию Канио из оперы «Паяцы».
Наступило легкое замешательство.
— А не трудно ли будет вам начинать с такой сложной вещи? — поинтересовался один из членов комиссии.
— Ничего, — успокаивающе ответил жонглер на лошади и запел. Затем спел вторую арию, за ней третью…
заливался Николай, а сам думал, что если до сих пор не сказали «спасибо», значит, вправду заинтересовались.
— Может быть, вы нам исполните что-либо из романсов?
— Я их терпеть не могу!
Благовоспитанная комиссия не подала виду, что шокирована таким ответом, и прослушивание закончилось.
После ухода Ольховикова — как он позднее узнал, — начались споры, в чей класс его направить. Заниматься с ним изъявил желание каждый, столь пленителен был драматический тенор жонглера. В конце концов выбор педагога предоставили самому Ольховикову. И Николай назвал Сергея Ивановича Мигая, чьи пластинки годами возил из города в город и многократно прослушивал.
Победа была полной, но торжество сменилось отчаянием. Поступление в консерваторию означало уход с манежа, означало измену цирку!
Как он об этом скажет матери?
Как посмотрит в глаза лошадям (у него их теперь было две)?
Но вот Николай сдал лошадей, сдал костюм и пошел покупать первый в своей жизни портфель.
В консерватории, естественно, помимо вокала преподавались предметы общеобразовательные, всего двенадцать дисциплин.
И тут Ольховиков почувствовал себя как на курсах связистов: ничего или почти ничего не мог понять.
— Александр Васильевич, — сказал он Свешникову, — я же в школу не ходил… Я к вам пришел учиться петь, и ничего больше. Освободите меня от общеобразовательных… Иначе уйду в цирк!
Другого, безусловно, осадили бы — ведь и так попал в консерваторию «с ходу», поскольку все другие предварительно заканчивают музыкальные училища.
А насколько серьезно было поставлено преподавание, можно было судить по однокашникам Ольховикова, впоследствии ставшим звездами оперной сцены, как, например, Ирина Архипова или Евгений Кибкало.
И все-таки Ольховикову пошли навстречу, сократив количество дисциплин с двенадцати до шести.
Зато занятия нотной грамотой, сценическим движением по-настоящему увлекли его, так же как уроки сольфеджио, благодаря которым он мог самостоятельно разбирать оперные партии.
Во время первых каникул Николай направился в Союзгосцирк, к его управляющему Ф. Г. Бардиану.
— Ну как, студент, дела? — приветливо спросил Феодосий Георгиевич.
— Сижу без денег. Прошу во время каникул направить на работу.
Бардиан задумался.
— Подожди… Но ты ведь жонглер на лошади, а лошади у тебя нет!
— Я могу работать на любой!
И Николай дал, с согласия управляющего, телеграмму наезднице Лоле Ходжаевой и выехал к ней.
