Антарктида маячила где-то вдали. Антарктида ничем не угрожала Индии и уж меньше всего техногенными катастрофами. Антарктида ставила под сомнение концепцию неоглобализма, очень несимпатичную для развивающихся стран. Антарктида звала к себе переселенцев и открывала перспективы одну заманчивее другой. Наконец, Индия уже зацепилась за Антарктиду одной научной станцией, а кому теперь станция принадлежит, в сущности, не так уж важно. Похоже, эти антаркты знают, что делают, и не собираются ущемлять ничьих прав — совсем наоборот! Вы только посмотрите, кто стоит на трибуне — свой, хоть и назвался антарктом. Все равно свой!
— Хинди-анти — бхаи-бхаи!..
Завести толпу — дело нехитрое. Куда труднее оказалось не попасть впросак на пресс-конференции, состоявшейся вечером в гостинице. И опять-таки с делегацией не встретился никто из официальных лиц.
На ужин трое из четверки дружно заказали блюда европейской кухни — любые, какие есть! — и удовлетворились спагетти под чесночным соусом с толикой виски. Один Чаттопадхъяйя, категорически не употреблявший ни спиртного, ни лука с чесноком, с изяществом истинного джентльмена потягивал из бокала бхану — отвар конопли, заедая темно-зеленую жидкость пирожком с коноплей же. По-видимому, его организм не страдал от такой диеты.
Наутро предстоял самый долгий перелет — в Каир с возможными незапланированными посадками в Маскате, Абу-Даби и Эр-Рияде. Никто не мог дать гарантию, что антарктическая делегация не будет там сразу же арестована. Но в самолете все сразу почувствовали себя бодрее — негромко шумящий кондиционер изничтожил жару, как ее и не было.
— Уф-ф! — сказал Ломаев. — Этакое пекло, и у нас так когда-нибудь будет, да?
— Еще нескоро, — утешил Кацуки.
— Вот-вот. Одна радость, что люди по тысяче лет не живут, так что помрем в прохладе…
— В Мадрасе затеяли снимать фильм «Пламень страсти среди льдов», — подал голос Шеклтон. — С участием пингвинов и плясками вокруг ледниковой трещины. Не знают только, где им проводить натурные съемки, у нас или в Гималаях. Вчера один тип у меня консультировался.
Посмеялись.
— Как же в Гималаях-то? А вершины?
— Вырежут или найдут плато, откуда высоких пиков не видно.
— А пингвины?
— Возьмут напрокат. Зоопарков у них нет, что ли? Еще и плясать научат.
— Все равно это вода на нашу мельницу. Интересно, этот самый «Пламень» пошел с нашей подачи?
— По-моему, сами догадались. Почему нет? Полмира за нас.
— К сожалению, не те полмира, какие надо, — проворчал Ломаев, внезапно бросив смеяться. — Четан, вы не обижайтесь, пожалуйста, лично я против Индии ничего не имею, но она не евроатлантическая страна… Коллеги, вы не заметили одно интересное явление? Признаюсь, я только что сообразил. Последние дни все западные журналюги молчат о том, что Вашингтонский договор устарел и должен быть отброшен. Раньше кричали вовсю, а теперь рот на замке. Заметили?
— Я заметил, — отозвался Шеклтон.
— И я также, — кивнул Чаттопадхъяйя. — Но это только усиливает наши позиции, не так ли?
— Четан, — проникновенно сказал Ломаев, — с какой стати нашим противникам усиливать наши позиции? Поверьте, хиханьки скоро кончатся. Все будет так серьезно, что сказать противно. Вы понимаете, что вам скорее всего придется драться и убивать?
— И вам, и мне. Ну так что же, я к этому готов. — Улыбка индуса произвела несколько жутковатое впечатление. — Я ведь не буддист.
— Но вы брахман.
— А вы, простите, бестактны. Оставьте в покое мою касту и мою карму. Она только моя, понимаете? Кроме того, в Маитри есть и кшатрии, их карму война не портит… Но почему вы думаете, что нам так скоро придется сражаться?
Набычившийся Ломаев не стал ничего объяснять — небось не дураки, сами догадаются. Он лишь бросил, мрачно глядя в иллюминатор на сверкающий ультрамарин Аравийского моря:
— Быть может, даже скорее, чем мне сейчас кажется…
«То немногое, что я читал прежде о дипломатах, оказалось вздором, хотя и не совсем враньем — просто информация в нашем меняющемся мире быстро устаревает. Манеры подавляющего большинства этих деятелей только что не позволяли им ковырять в носу перед телекамерами. Что до кулуарной лексики, то такие сокровища изящной словесности, как shit или fuck you, были у них, не исключая и дам, настолько в порядке вещей, что даже я поначалу был шокирован. Потом успокоился и приободрился. Шеклтон сделал это даже раньше меня. Кацуки был улыбчив, как восточный божок, и холоден, как лезвие катаны. Смуглый Чаттопадхъяйя в этом зоопарке являл собою образец викторианского джентльмена, случайно попавшего в сомнительную дыру и по-джентльменски снисходительного к ее обитателям.
Как в старом анекдоте: «Вас не шокируют мои ноги на столе?» — «Отчего же, можете положить на стол все четыре ноги…»
