— Представляю! — Степан покачал головой. — Представляю, каково теперь в этой школе пацанам. «Из наших стен вышло два академика! А один академик всем академикам…» Нет, Андрей, такое письмо не для чемодана. Чемоданы еще не утратили магического свойства иногда исчезать. Давай карман!
Вместе с письмом Степан попытался сунуть и деньги.
— Ну зачем?!
— Н-не будь кретином!.. Не Третьяковку едешь смотреть! Может, в «Арагви» посидеть придется!
— Ну да!
— А ты как думал? И не смотри волком на людей! Учись быть обаятельным.
Андрей смущенно улыбнулся.
Во-во!.. Можешь и шире — не простудишься. И поменьше трепа! Раз идея носится в воздухе — возможен перехват. Скажешь — нужно минимальное излучение, а зачем… Наше дело, понял?
Степан выглянул в окно.
Под грибком детской площадки вокруг бледного гитариста толпилась дворовая молодежь. В конце двора, под сенью могучего каштана, стояла Галя.
Отошел от окна Степан, нервно потоптался на одном месте.
— На аэродром, извини, не поеду. Завтра две операции.
— Понятно.
— Присели?
Андрей опустился на диван. Степан плюхнулся на стул, уставился на уснувший посреди комнаты тапочек…
После ухода Степана Андрей подошел к подоконнику. Из окна он увидел, как от ствола платана отделилась Галя, пошла навстречу Степану. Потом они оба оглянулись, взмахнули руками. И сразу неуверенно тренькнул звонок в передней.
На площадке стояла смущенная Нина. Сияли ее большие и, это не вызывало сомнений, зрячие глаза.
— Не ждали, Андрей Михайлович?
— Нет… почему же… — Андрей неуверенно развел руками. — И очень хорошо. — И тут же сорвался от тревоги чуть не на крик: — Но кто тебя выпустил? Кто сегодня дежурит?
— Марь Степанна.
Вот я Марь Степанне завтра задам!
— А завтра вы улетите! — В Нининых глазах полыхало столько счастья, такой праздник, ни с чем не сравнимый праздник прозрения угадывался в ее душе, что Андрею ничего не оставалось, как присоединиться к нему, сразу отбросив и тревогу перед трудной, еще не ясной до конца дорогой, и вспыхнувшее было возмущение попустительством старшей медсестры Марьи Степановны. Да и можно ли, действительно, придумать больший праздник для врача, чем исцеление почти безнадежного больного!
Вот она стоит перед тобой, твоя победа, в лучезарном облике молодой, сразу ставшей красивой девушки, и глаза ее, еще несколько дней назад удручавшие своей тусклой беспомощностью, эти глаза светятся, как открытые тобой звезды, как новые миры, перенаселенные благодарностью и любовью.
— Ну проходи ты, чего стоишь! — Строгости уже не получалось. Андрей протянул руки к Нине, и та сразу же с торжествующей улыбкой отдала ему довольно объемный сверток, оказавшийся таким тяжелым, что Андрей от неожиданности чуть не уронил его, — хорошо, Нина успела подхватить.
«Люстра, что ли? — подумал Андрей, ощутив под бумагой жесткость и причудливую конфигурацию металла. — О женщина! Не успела прозреть — сразу по магазинам!» — Он засунул сверток под вешалку в тесной прихожей, выпрямился и счастливо рассмеялся.
— Проходи! Сейчас чай будем пить!
Когда через несколько минут Андрей с чашками в руках появился в комнате, Нина, настороженно и просяще улыбаясь, стояла у его старого круглого стола, на котором никелево сиял электрический самовар. Сначала он ничего не понял. Но когда Нина выдыхнула: «Во-от… Это вам», — чашки в руках Андрея жалобно звякнули, подпрыгнув на блюдцах, и он чуть не швырнул их на стол.
— Ну зачем ты все испортила?
Дрогнули губы Нины. Она умоляюще прижала ладони к груди.
— Да не серчайте вы так! Отец ведь наказал. Деньги прислал телеграфом и наказал.
— Темный у тебя отец!
— И не темный вовсе! Охотник он. За этот год одних соболей взял дюжину.
Андрей метался по комнате: «И обидеть не хочется, и… черт, знает, что получается!» — Он рванулся к стенному шкафу, торопливо раскидал рубашки и обернулся к Нине уже успокоенно улыбающийся, с небольшим транзистором в руках.
— Тогда уж так! Чтоб и у тебя память обо мне была.
— Она и так навек будет.
— Помолчи! — Андрей быстро крутил шкалу настройки. В заполнившуюся предвечерними сумерками комнату врывались, тут же исчезая, хрипловатые обрывки музыки и разноязыкой речи. — Батарейку заменишь — и порядок. Держи! — Андрей протянул приемничек Нине.
Она несмело взяла, осторожно, одной рукой обтягивая подол платья, опустилась на стул. Только теперь Андрей заметил, что платье сильно укорочено. Видимо, совсем недавно и торопливо отхватила Нина ножницами подол, еще недавно надежно прикрывавший округлые белые колени больших крепких ног. Пряча улыбку, Андрей отвернулся.
— Та-ак!.. Ну что ж… Самовар так самовар. — Он поднялся, хлопнув руками, легко подхватил самовар, понес в кухню.
Когда Андрей возвратился, Нина торопливо отошла от портрета, висевшего на стене, помогла расставить на столе чашки.
— Кто это вас так изуродовал?
Андрей не сразу ответил. Нарезал зачерствевшую булку.
— Почему изуродовал?
— Да уже не знаю… Разве дружеский шарж такой?
— Пей, пока горячий!
Нина послушно пригубила.
