«Та-ак, — грустно констатировал я, — момент упущен. Придется довольствоваться «образованным по тем временам дворянином», развести этот концентрат мысли пожиже, а на вопрос о произведениях с мукой во взоре долго и старательно тереть лоб. Может, и натру?.. На троечку?»
И тут я услышал за спиной треск электрического разряда. Какой там треск! Это был ликующий июньский гром! И я точно знал — спасительная молния озарения теперь обязательно блеснет передо мной, едва я (хотя бы на секунду!) оглянусь назад. Я-то хорошо знал физическую основу прогремевшего за спиной разряда. Это мой друг, добрейший сибиряк Коля Бутов, вырвал из толстой тетради сдвоенные листы и сейчас, склонив набок крутолобую, с жестким ежиком голову, четко выводит большими буквами название кантемировского произведения. Едва я оглянусь, — Коля вскинет над собой плакат, как это делают настырные болельщики на стадионах, поднимая поощрительную надпись «Молодцы!» или требовательную — «Судью на мыло!..»
Но оглядываться было рано. Еще десять секунд выдержки! Четыре… Три… Две!!. Одна!.. Старт!!! Я стремительно оглянулся. Коля вскинул плакат и сразу же опустил его. Отлично! Я все успел… Спокойно, с чувством собственного, хотя и только что восстановленного, достоинства я дописал в своем легальном конспекте: «Ода куму моему».
Как установила потом тщательная студенческая экспертиза, Коля Бутов вовсе не собирался подвести меня под монастырь. В одну строку на тетрадочном развороте четкими большими буквами было выведено: «ОДА К УМУ МОЕМУ».
Предлог «к» пришелся слишком близко к слову «уму». Второпях я и прочел «куму». Все это стало понятным значительно позже. А тогда, готовясь к ответу, я ощутил в душе нечто вроде ликования.
«Ода куму моему». Кантемир. Та-ак!» Рассуждения мои приобрели логичность и последовательность. «Что такое ода? — спрашивал я сам себя и не без удовольствия отвечал: — Это восхваляющее, часто восторженное стихотворение. Почему Кантемир посвятил оду не кому-нибудь, а своему куму? Ну, это ж элементарно! Вероятно, кум разделял взгляды Кантемира! Конечно! Оба они — и Кантемир, и его кум — «очень образованные, ратовали за образование на Руси». Блеск!»
Очнулся я от тишины и пристального профессорского взгляда.
— Вы готовы?
— Да, да!.. Готов! — Я подошел к столу. — Первый вопрос…
Как я и ожидал, мне не дали возможности выложить все соображения по первому вопросу. Где-то на втором залпе, когда картечно взрывались общие слова и междометия, профессор вздохнул и предупреждающе поднял руку.
— Переходите ко второму вопросу!
— Кантемир-р-р! — торжественно изрек я, раскатывая «р», после чего почти по-качаловски затянул паузу. — Кантемир, — повторил я уже без нажима, — был молдавским дворянином, весьма образованным. — Тут я снисходительно добавил: — По тем временам, разумеется…
Профессор как-то по-библейски развел руками и грустно возразил:
— Не весьма! А очень образованным по тем, как вы изволили выразиться, временам. Вы не согласны?
— Н-нет, почему же…
— Если не согласны, вспомните хотя бы «Историю Оттоманской империи».
Тут я чуть не свалился под стол. «Только Оттоманской империи мне не хватало! Ну, нет! Надо поскорее причаливать к уже знакомой и почти родной оде кантемировскому куму».
— Я с вами вполне согласен, — ладонь моя клятвенно легла на грудь. — Кантемир был феноменально образованным человеком и по тем, и по этим временам! — Видно, я чуток перехватил, потому что успел разглядеть досаду за толстыми стеклами профессорских очков. — Но Кантемиру мало было собственной образованности! — боясь, как бы меня снова не перебили, закричал я. — Мало!
Вот почему, радуясь образованности своего горячо любимого кума…
— Кого?
— К-кума, — уже с меньшей уверенностью повторил я и в поисках поддержки глянул на Колю Бутова.
Николай, зачарованный уверенными раскатами моих первых фраз, показал мне кулак с лихо задранным большим пальцем. Я успокоился, решив, что на верном пути.
— В своих произведениях, в том числе в одах, — уже спокойнее продолжал я, вновь обретая металл в голосе, — Кантемир призывал к тому, чтобы мужик-крестьянин приносил в избу «не Блюхера и не милорда глупого, Белинского и Гоголя с базара бы принес!»
— Но позвольте! — обиженно взмолился профессор.
— Вполне понятно, — повысив «содержание металла», не позволил я, — вполне понятно, что сейчас я процитировал Некрасова. Почти сто лет отделяют его от Кантемира! И тем удивительней, что слова великого русского поэта и просветителя так точно и полно выразили сущность этической концепции в творчестве великого молдаванина!
Снова болезненно поморщился профессор. Не подозревая, что его привела в ужас моя тирада, я все же решил впредь не перенасыщать свою речь цитатами. Однако секундная заминка дорого мне стоила. Профессор поднял ладонь и, пока я заглатывал воздух для нового залпа, успел спросить:
— Какие вы помните произведения Кантемира?
