«Наши или не наши!» — подумал я, тоже раздражаясь. Дело в том, что есть изрядно повыбитые породы китов. Охота на таких запрещена международной конвенцией. Именно их-то и следовало именовать «не наши». А разглядеть китишек как следует мне никак не удавалось. Стоило нам снизиться, киты, пугаясь непонятного грохота огромной птицы, сразу уходили в глубину, и тогда вообще ничего нельзя было увидеть, кроме широких, медленно расходящихся кругов — следов от взмаха могучего китового хвоста. Поднимались выше мы — и они выходили на малую глубину и даже на поверхность, дразня нас белыми хризантемчиками фонтанов. Но с высоты я с одинаковой убежденностью мог окрестить их и финвалами, и блювалами, и любыми известными мне наименованиями китовых пород.
— Алло! «Альбатрос-52», — загремело в моих наушниках, и теперь я узнал жесткий голос капитан-директора. — Опишите внешний вид китов!
Легко сказать: «Опишите внешний вид!» Что я с ними за столом в кают-кампании сижу, что ли? Я переключил рацию, прижал ларенги и начал:
— Алдо, «Касатка»… Ну, они… коричневые, кажется… Большие…
И тут я явственно расслышал слово «идиот». До сих пор не знаю, сам я так самокритично оценил свой доклад или это не сдержался капитан-директор? Скорее всего он, потому что через мгновение в наушниках прозвучал вполне корректный, но категорический приказ:
— «Альбатрос»! Засекайте свою точку и немедленно возвращайтесь на базу. Как поняли? Прием!..
Поняли мы хорошо… Мы развернулись и полетели в сторону китобазы. Так мы с Шаманиным во всяком случае полагали. Однако вот уже минут десять лету, а впереди никакой китобазы. Гоняясь за китами, мы несколько завертелись. Вообще-то в такой ситуации ничего трагического нет. В случае потери ориентации достаточно попросить радиослужбу китобазы дать сигнал — и пилот, взяв радиопеленг, выводи машину на нужный курс. Так мы попытались поступить и в данном случае.
— Дим Димыч! — прокричал я, включив передатчик. — Нажми короткую! Что-то мы вас не видим.
— Нажимаю. Внимание, «Альбатрос»! Пошла короткая… — Конечно, она (короткий пищащий сигнал) пошла, а только ни я, ни Шаманин ничего не слышали. Да и стрелка радиокомпаса вела себя до неприличия странно. Она то рывком отклонялась до предела вправо, то застывала, как мертвая.
— Алло, «Касатка», алло, «Касатка»! Нажмите короткую! — снова закричал я.
— Да нажимаем уже третий раз! — взревел в наушниках Дим Димыч. — Что вы оглохли на «Альбатросе»? Где вы там?
Если б мы знали, где!.. Я почему-то обозлился и не без ехидства сыронизировал:
— Над Атлантикой!
— Перестаньте, Неверов! — закричала китобаза голосом капитан-директора. — Слушайте внимательно! Даем еще раз пеленг. Сколько у вас осталось горючего?
В ответ я только грустно присвистнул. Стрелка показателя запаса горючего подрагивала у красной черты…
Китобаза нажимала и нажимала «короткую», посылая нам радиопеленг, но мы его не слышали… Радиокомпас отказал.
А тут еще ко всему прочему угодили в снежный заряд. Совсем стало тоскливо. И зло меня взяла. Хотелось ругаться в этой белой крутоверти, из-за которой не было видно ни неба, ни воды. Временами казалось, что летим мы вверх тормашками, и Шаманин наконец-то доказал мне, что петля Нестерова на вертолете вполне возможна…
Временами мы слышали голос Дим Димыча, и звучал он уже не раздраженно, а испуганно, даже моляще:
Алло, «Альбатрос»! «Альбатро-осик»!
И столько было в том «Альбатро-осик» нежности и тревоги, что слезы у меня выступили на глазах, но я постарался ответить спокойно, как и подобает мужчине: слышим хорошо, а вот видим плохо, потому как угодили в снежный заряд…
А Шаманин вдруг запел:
Голос у него хриплый, да еще дрожит от вибрации, словно мы в телеге по булыжной мостовой едем. Но не до смеха мне. Испугался. «Вот, — думаю, — почему его на мертвую петлю тянуло! Чокнулся мой пилот, факт!.. Недаром у него глаза всегда шалые были. Как только этот толстяк невропатолог из «Водздрава» его проглядел?..»
— Ты чего это, Женя? — спрашиваю и не узнаю, своего голоса, такая, в нем жалобность.
— А что?
— Чего распелся-то?.
— Плакать, что ли? Помирать, брат, тоже надо красиво. А то вдруг и спасемся, так стыдно будет, что скулили.
— Чего ж помирать-то? Ведь летим?..
— Летим… Вот не знаю только, куда… И откуда еще бензин берется.
И мне показалось, что никуда мы уже не летим, а просто падаем.
— А, песню эту она хорошо пела!
— Кто?
— Нина… Слышь, а я, как считаешь, ничего парень? Красивый?
«Помидор ты чертов!» — хотелось мне крикнуть, да вдруг подумалось, а может, может… это последние слова, которые я произнесу, а он услышит? И я пробурчал:
— Ничего!.. Парень ты… хоть куда..
