— Скажите прямо, Вячеслав Максимович, — ответил ему Романов, — вам что важнее, счастье Украины или свои политические амбиции?
— Я их не разделяю, Григорий Васильевич, — гордо задрал голову вверх Черновил, — поэтому мне дороги оба этих пункта.
— То есть я вас ни в чем не убедил? — спокойно спросил Романов.
— Практически ни в чем, — так же заносчиво продолжил он.
— И свою деятельность вы не прекратите?
— Нет, Григорий Васильевич, не прекращу.
— Хорошо, — вздохнул Романов, незаметно перейдя на ты, — тогда через полчаса тебя увезут в Сыктывкар… на том же ИЛ-76.
— Зачем в Сыктывкар? — не понял Черновил.
— Затем, что там состоится суд, приговор которого я могу огласить заранее — интересно?
— Конечно, — сглотнул слюну он.
— Ну слушай и не говори потом, что не предупреждали… 15 лет исправительно-трудовых работ в колонии строгого режима. Там же, рядом с Сыктывкаром — лето у них месяца 1,5 длится, остальное время зима с морозами под сорок градусов. Валить сосны при такой температуре особенно приятно…
— А альтернатива какая-то есть? — подумав, спросил Черновил, — всегда же есть выбор минимум из двух пунктов.
— Есть, как же без второго варианта, — ответил Романов, перейдя обратно на вежливый тон, — завтра вы делаете заявление по Первому каналу, в котором раскаиваетесь в своей противоправной деятельности, обещаете больше ей никогда не заниматься и призываете своих соратников к прекращению выступлений.
— И что мне за это будет?
— Суд все равно будет, без этого никак, только ни в каком не Сыктывкаре, а в Москве, в Черемушкинском районе. И приговор будет по нижней границе — три года условно с поселением вне территории Украины.
— То есть и в Москве можно будет?
— Да, и в Ленинграде тоже. Вы, конечно, будете под надзором соответствующих органов, но не слишком назойливым. Возможность заниматься научной работой вам предоставят.
— А можно будет в Горьком поселиться?
— Хм, — задумался Романов, — рядом с Сахаровым что ли?
— Это было бы идеально…
— То есть я правильно понимаю, что вы выбрали второй вариант?
— Да, правильно…
— Горький хороший город, только закрытый — вас это смущать не будет?
— Ни в коей мере, — улыбнулся Черновил.
— Тогда я думаю, мы его согласуем… все детали насчет завтрашнего выступления вам сообщат специально назначенные сотрудники.
На следующий день протестанты, лишенные своих главарей, смогли собрать на площадь Революции всего пару сотен человек. Их никто не трогал — они постояли, покричали и разошлись через час. На третий же день совсем никого не пришло…
Щербицкий нашелся довольно быстро — сам вышел на связь с центром на второй день мятежа. Разговаривал с ним лично товарищ Романов.
— Владимир Васильевич, — укоризненно начал он, — куда же это вы запропастились — двое суток ни слуху, ни духу.
— Занемог, Григорий Васильевич, — бодро соврал тот, — острая вирусная инфекция, поправился вот только что.
— Надо ж было Чазова в известность поставить, — ответил Романов, — он бы распорядился — вас за сутки на ноги бы поставили…
— Извините, не догадался, — буркнул Щербицкий.
— У Политбюро, — перешел к главному Романов, — накопился к вам ряд неотложных вопросов — когда сможете прибыть в Кремль?
— Завтра к обеду наверно смогу.
— Отлично, во Внуково вас будет ждать соответствующий эскорт, а заседание мы тогда назначим на два часа…
— Хорошо, Григорий Васильевич, — тяжело вздохнул он, — на два, значит на два.
Заседание Политбюро проводилось, как обычно, в кабинете генсека — собрались все члены, кандидаты и секретари плюс два заведующих отделами ЦК. Начал, как это и полагается, старший по должности.
— Темой сегодняшнего нашего заседания являются события последних дней в украинской столице — все в курсе, что там произошло?
Никого, кто был бы не в курсе, не оказалось.
— Отлично, значит, переходим прямо к делу… — Романов традиционно встал со своего места и начал прогуливаться по длинной ковровой дорожке между столами и окнами. — А события в Киеве случились весьма печальные — куда это годится, открытые антисоветские выступления прямо в центре столицы. Сопровождаемые незрелыми лозунгами и хулиганскими выходками… едва-едва толпа не захватила здание ЦК Компартии Украины. В то же время официальные органы власти республики бездействовали и практически пустили все на самотек. Как вы все это объясните, Владимир Васильевич?
Щербицкий покрутил в руках ручку, открыл и закрыл блокнот, затем начал говорить:
— Это стечение обстоятельств, не более того… я слег с резким обострением болезни, а распоряжений по передаче властных полномочий сделать не успел. В конце концов же все закончилось мирно, правильно? А победителей, как известно, не судят.
