Антибард: московский роман полностью

Когда пришла медсестра, я извивался в корчах, заляпанный извергнутым яблочным соком, и протяжно мычал. Увидев это, она стремительно выбежала. Я понял, что помощь в пути, скрючился так, что колени едва не уперлись мне в лоб, стиснул зубы и зажмурил глаза. Я был взбешен дикой несуразностью происходящего, абсурдностью ситуации, в которую я угодил — умереть через два часа после благополучно проведенной операции на язве желудка, придя в себя и даже попив яблочного сока, — и решил бороться до конца, но единственное, что я мог постараться сделать, — это дождаться врача.

Я держался из последних сил, дыша со всхлипами, и когда вошла врачиха, рослая женщина с лицом, на котором было написано твердое намерение сердиться, но при первом же взгляде на меня сделавшегося озабоченным и напряженным, у меня мелькнула надежда. Разум мой и чувства уже почти атрофировались, я потерял сознание (смутно запомнились беготня каких-то людей и отдаленные крики, беспокоившие меня), а пришел в себя от глухого толчка остановившегося лифта… Я опять лежал на каталке голый под простыней, но мне не было ни холодно, ни больно, ни страшно, ни интересно. Во мне не было ни смирения, ни ожидания, ничего, только четкое и отстраненное, присутствующее где-то вне меня, осознание того, как я устал от всего этого и что наконец-то отдохну…

Каталку выкатили из лифта и быстро, почти бегом, повезли по коридору. Я пристально смотрел в потолок на проплывающие тусклые лампы дневного света, и чем дальше мы ехали, тем лампы становились все более и более тусклыми, пока не погасли совсем…

…И наступила тьма…

…Я не видел тоннеля и света в конце его, я не слышал божественной музыки сфер, и умершие родственники, толпясь как живые, не встречали меня… Меня просто вынесло из снопа невероятно яркого, как, может быть, в эпицентре ядерного взрыва, чистого и какого-то радостного света в космос. Это было похоже на то, как если бы утопающий, барахтающийся в давящей глубине человек, в пароксизме отчаяния совершающий последние конвульсивные движения, судорожно пытающийся удержать остатки кислорода и с ужасом понимающий, что через секунду в его разрываемые легкие хлынет вода, целый океан воды, вдруг выныривает на поверхность и вдыхает полной грудью свежий воздух… У меня было именно такое ощущение — что я вдохнул полной грудью, и настолько глубоко, что, сделай я так раньше, на Земле, меня бы разорвало на куски. Я парил, не прилагая совершенно никаких усилий, как будто так было и надо, и чувствовал то, что пытался потом описать словами, но понял, что усилия мои тщетны, что в ни одном языке мира нет таких слов, которые могли бы хотя бы приблизительно выразить, насколько я был счастлив… Я не могу сказать, что это было пьянящее счастье, сумасшедшее счастье, безумное счастье, это не было полным счастьем, это вообще не было человеческим счастьем, это было счастье, рожденное безжизненностью абсолюта, это было абсолютное счастье.

Это было счастье, доступное только абсолютно чистому духу, отъединившемуся от связывающих его с биоскафандром проводов, по которым с механической ритмичностью циркулировали эмоции, импульсы и рефлексы; счастье абсолютного забвения и равнодушия ко всему, что предшествовало этому, как к какой-нибудь ненужной грязной работе, которую тебя заставили выполнять, или дурацкой детской игре, в которой ты вынужден был участвовать; это счастье было наполнено абсолютным покоем (прав был чертяка Пушкин!) и абсолютным знанием того, что теперь все будет хорошо и так будет всегда, и уверенность в этом была столь же беспредельна, безгранична и бесконечна, как и окружающий меня космос.

У этого счастья были оттенки и составляющие, и если можно было бы назвать их мыслями (хотя это было что-то другое) и перевести в слова, они звучали бы так: «Я ДОМА! Я ВЕРНУЛСЯ! НЕУЖЕЛИ ВСЕ ЭТО КОНЧИЛОСЬ?!» — и у меня буквально захватывало дух. Я словно сбросил с себя невыносимо грязные, зловонные от пота и испражнений, присохшие к ранам завшивевшие одежды и встал под теплый душ в уютном тихом доме, где меня так долго ждали…