Мне не раз доводилось видеть авиакатастрофы: разбившиеся вертолёты и небольшие самолёты, гражданские и военные. Как-то мы, замёрзшие и промокшие, с трудом передвигаясь по грязно-серому, ещё глубокому весеннему снегу, растаскивали обломки пассажирского Ан-24, безнадёжно, но честно пытаясь найти выживших. Фрагменты фюзеляжа с синей полосой сливались со свинцово-тяжёлым небом, не пропускавшим ни единого луча солнца… За неделю до происшествия нас перебрасывали этим же бортом. Запомнилось слабое освещение салона, половина которого была занята снаряжением и оружием, закрепленным специальной сеткой, засаленная ткань кресел, голубенькие занавесочки на круглых иллюминаторах, серый дерматин потолка и тревожный аромат авиационного керосина. Движки запустились на прогрев, корпус начала сотрясать сильная вибрация, все напряглись. Взлёт, подвывающий гул и тряска сразу пошли циклами, то нарастая, то убывая, со стуком убралось шасси. После виража под крылом поплыли виды Карского моря. Конфетки «Взлётные» никто не раздавал. Сели нормально. А через неделю он разбился.
Тогда тоже уцелел киль, торчащий над тундрой чуть в стороне от ямы, у самого океана. И он был белого цвета.
Но этот парус…
Когда такой гигант стоит на бетоне, его характерное хвостовое оперение возвышается над землёй на почти двадцать метров, шестиэтажный дом! «Джамбо-джет», «Боинг-747-400», пожалуй, самый знаменитый в мире самолёт гражданских авиалиний. Огромный аэроплан в предсмертном таране страшной силы пробил стену сосновой цитадели со стороны реки, однако мощь енисейской тайги не пустила его в себя полностью, не спрятала, хвостовая часть машины осталась торчать наружу. Сначала из-за размеров обломка мне показалось, что хвост лежит у реки, и только позже я осознал, что и он прорезал свой путь через сосны.
— Уже и скорости почти не было, — шёпотом пояснил Денис.
Да уж, громко разговаривать как-то не хотелось.
— Фрагмент, — шёпотом сказал я, делая фотоснимки компактной камерой прямо через открытое окно
— Там всё есть, — всё так же негромко откликнулся Денис, махнув рукой, и мне стало понятно, о чём он. Несложно представить, помню.
Белая краска ярко блестела в лучах низкого утреннего солнца. Какой хорошей эмалью и насколько качественно красят самолёты, такое впечатление, что борт совсем новенький! Ничего не потускнело. Нет, это не катастрофа... Это инсталляция.
Стабилизатор… Ох, и здоровенный! Херцы-берцы, сейчас, с воды, среди глуши и безлюдья, мои глаза, давно отвыкшие от вида столь большой техники, особенно остро воспринимали его немыслимые размеры! Триммеры, рули высоты и направления — всё на месте. Стабилизатор был переложен на кабрирование, экипаж корабля даже в последний момент отчаянно пытался набрать высоту, уже понимая, что ничего исправить нельзя. Кричали и тянули штурвал. Был на современных версиях «Джамбо-джетов» штурвал или его заменили на джойстик? Не знаю. Вряд ли в такие мгновения о чём-то думаешь, тренированное тело пилота работает на инстинктах, на рефлексах. Ничего не прослеживалось в их действиях, кроме профессионального упрямства, на которое так надеются пассажиры. Положено спасать, вот они и спасали до последнего.
Фюзеляжа не видно в принципе. На киле хорошо читались большие буквы KLM, выполненные голубой эмалью.
— Пассажирский?
— Не, грузовик, на куске фюзеляжа так и написано — CARGO, — уверенно ответил Сагалов, снимая с плеча карабин «Тигр» и откладывая его на заднюю полку рубки. Значит, никакой опасности поблизости Денис не видит, это хорошо. Правда, второй ствол, обрез двуствольной вертикалки, остался при нём. Висит на поясе в специальном футляре толстой лосиной кожи. Вот к чему привёл запрет на короткоствольное оружие. Покупали бы себе таёжные люди противомедвежьи револьверы сорок пятого калибра законно, и тогда не пилили бы дельные стволы в обрезы. А наган, даже если найти, ему без надобности, медведя им только смешить.
Большой процент авиакатастроф, происходящих в тайге, это падение летательных аппаратов возле водоёмов, рек и озёр. Даже в эпоху спутниковой навигации реки оставались для пилотов ориентирами, как и железные дороги. Если же в огромном секторе, где от одного аэропорта, способного принимать большие пассажирские самолёты, до другого не меньшие семисот километров, а между ними — сплошная тайга, случится отказ на борту, то все малые шансы выжить привязаны к водной поверхности, на лес не сядешь. Только посадка на реку, озеро или длинную ровную песчаную косу даёт призрачную надежду, вот лётчики и тянут до последнего. А после печального финиша, если уж очень повезёт, и выжившие будут, спасительницей опять станет река. По рекам, даже самым дальним, всегда плавают лодки и люди, может повезти и во второй раз. Других вариантов нет.
Выше по течению у левого берега Енисея примерно в двух километрах от нас стоял «Провокатор».
Щёлк!
— «Самоед» вызывает «Провокатор».
— В канале я, Лёша! — почти сразу отозвался знакомый голос.
— Интересуюсь, вы там ещё долго будете, Геннадий Федорович?
