Среди крупных произведений Катулла особенно интересен «Аттис», поэтический рассказ о юноше, покинувшем во внутренней неудовлетворенности устоявшуюся жизнь в родном краю и приехавшем за море, чтобы сделаться жрецом богини Кибелы. В священном неистовстве он оскопляет себя, а потом горько сожалеет о совершенном. Однако богиня насылает на него своего льва, который гонит Аттиса в лесную чащу, и там несчастный навек остается служителем Кибелы.
Образ Аттиса, жреца Кибелы, толковали по-разному. В Аттисе видели прообраз самого поэта, томящегося в любовных сетях Лесбии и не имеющего силы эти сети разорвать, указывали на увлеченность Катулла темной мистикой восточного культа и даже находили в поэме отзвуки революционного движения масс, призванного всколыхнуть Рим.
При частичной допустимости каждого из этих толкований следует заметить, что в Аттисе Катулла заложены все те же основные принципы художественного строения образа, характерные и для малых его произведений, и для произведений лиро-эпического цикла. Герой не приемлет общества, уходит от него, чтобы обрести или создать новый для себя мир. Но мир этот рушится, к прошлому возврата нет, новое не радует. Поэма завершается словами надежды, поданными как заклятие:
е) Художественные открытия поэзии Гая Валерия Катулла.
В пределах художественного мироосмысления Гая Валерия Катулла совершаются по крайней мере три величайших для римской литературы события: появление качественно нового героя, сочетающего в себе человека и гражданина; познание и исследование частной, личной жизни индивида, его быта, его необщественных отношений; открытие сложного мира человеческих чувств в их противоречии, единении и борьбе.
Тематическое, композиционное и стилевое воплощение эти открытия обретают в поэтике александринизма, традициях римской любовной поэзии и фольклора, в тональности и метрике первых греческих лириков. Тонкая ирония сплетается в поэзии Катулла с подлинной страстью (II-III), и изысканность образа лишь выигрывает на фоне нарочитой грубости и фольклорного заклятия (XLII).
Считая с любимой поцелуи, юноша Катулла не забывает александрийской «учености» мифологических и географических намеков, сообщающих его чувству исключительность, удаленность от повседневности (VII), а боль поруганной любви входит в стих Катулла изощренностью стилистических фигур, кольцом эпанафоры, гиперболой, параллелизмом (LVIII, LX).
Отказ от умеренности, возведенной в эстетический принцип, порождает в лексике поэта пристрастие к превосходным степеням прилагательных и наречий, к увеличительной и уменьшительной суффиксации, находящей опору в народной латыни, к подбору эпитетов с крайними оттенками значений (IX, XIV). С поэзией Катулла, многообразием чувств героев в римскую литературу упорядоченно вошли все метры греческой лирики, и некоторые из них [чистый ямбический триметр, большой асклепиадов стих (I_|l^^|l||_l^^|l||l^|^) назван по имени эллинистического поэта Асклепиада Самосского, галлиямб (^^-1^ _^,-П^.^-^ ^^^^) (им написан Аттис)] были в латинском стихе, по-видимому, применены впервые. Поэты последующих поколений античности видели в Катулле своего предшественника, величайшего ямбографа и элегика. Катулла читала вся античность; в средние века он был известен на родине, в Вероне, где и сохранился список его стихов; позднее им интересовался Петрарка. Из стихов Катулла во многом вышла французская Плеяда. В России влияние Катулла испытал Батюшков; стихи Катулла читал и переводил Пушкин, интерпретировал Блок.
