Тонкая папка, оставленная подполковником, целиком завладела ими, заслонив собой весь белый свет.
Мужчина был молод. Еще недавно — года два-три назад — его вполне можно было бы назвать юношей.
Теперь, однако, было в облике что-то, говорившее о зрелости.
И все же лицо — открытое, чистое, худощавое, с тонкими правильными чертами, большими светло-голубыми глазами, глядевшими прямо и спокойно, — казалось очень молодым. И — по всему — должно было бы вызывать симпатию.
Но что-то мешало. Что-то неуловимое, трудно поддающееся описанию, заставляющее торопливо отвести Взгляд. Не хотелось смотреть на это лицо. А увидев ненароком, хотелось быстрее забыть. Потому как иначе станет это странное лицо тревожить душу ночами, являться в тяжелых снах.
Это, впрочем, вряд ли воспринимало сознание — скорее уж тревожилось подсознание.
Было в лице что-то такое — неотвязное.
И — пугающее.
А что?
Поди разбери.
Людмила Вишневская, похоже, разобрала.
В кабинете их было четверо.
Хозяйка — строгая, застегнутая на все пуговицы, собранная, в любую минуту готовая ко всему.
Юрий не любил посещать жену на работе — в этих стенах она как будто отстранялась, а вернее, отодвигала его на второй план, на первом была работа.
Дома все было иначе.
Потому и не любил.
И сам невольно держал спину прямее, переходил на подчеркнуто официальный тон.
Таким и был теперь второй человек в небольшом кабинете — подполковник Юрий Вишневский.
Третий — Вадим Баринов. Тот держался уверенно.
Не в таких кабинетах довелось побывать. А уж институт Сербского — почти дом родной.
Четвертый — молодой мужчина со странным лицом. Редкая рыжеватая поросль на лице с трудом складывается в короткую, хилую бородку. Он постоянно теребит ее тонкими длинными пальцами. Такими бледными, что издали кажутся голубыми.
— Значит, вы признаете, что меч взяли в доме Морозова?
— Морозова, — эхом отзывается рыжебородый и согласно, с легкой полуулыбкой кивает головой. — Он был Хранитель. И он учил. Так решили предки.
— Вот видите, он учил, он хранил — а вы его убили.
Нехорошо получается.
— Убил? — Нервные голубые пальцы на мгновение замирают. Мужчина задумывается, пытаясь осмыслить услышанное. Но быстро соображает, о чем речь.
Улыбается собеседникам ласково, кротко, будто прощает невольно нанесенную обиду. — Нет. Что вы! Все не так. Это духи нечестивых пытаются вас запутать, отвести от истины. Они могут. Они многое могут, если тайные знания предков не оборонят. Могут воплотиться в любой образ. Не сомневайтесь, я хорошо понимаю, о чем вы. В ту ночь должно было свершиться предначертание, и я пришел к Хранителю за мечом. Его не было, а они воплотились в его образ и пытались остановить меня. Но я знал. Я их видел, хотя это трудно.
Их порой трудно разглядеть. И сейчас вы не видите, но они здесь и пытаются закружить вас. Их шаманы умеют кружить людей. Люди кружатся, кружатся — и не замечают, как уходит душа… Осторожно! — тихое плавное течение речи неожиданно прерывает громкий визгливый крик.
Рыжебородый предостерегающе вскинул руку. Широко замахнулся, рванулся к Баринову, будто пытаясь стряхнуть с его головы что-то невидимое.
— Берегись, брат. Они над тобой!
Вадим инстинктивно отпрянул. В глазах мелькнул испуг.
Однако на пороге кабинета уже возникли двое рослых санитаров, аккуратно подхватили рыжебородого под руки, повели за собой.
Он сопротивлялся.
— Берегитесь, братья. Их много. Поднимайтесь, люди русские! Набат! Набат!
Высокий истерический голос еще некоторое время раздавался из коридора.
Двое в кабинете молчали.
Людмила сосредоточенно перебирала документы на столе.
Первым пришел в себя Баринов:
— Да-а-а, Людмила Анатольевна, клиенты у вас…
Почти как у нас, а то и похлеще.
— У нас с вами, Вадим, клиенты общие.
— Послушай, Люда, он точно не симулирует?
— Сомневаешься в моем профессионализме дорогой? Острый маниакальный психоз в чистом виде. Да тут анамнез такой, — она постучала тонким пальцем по истории болезни, — удивительно, что он не сотворил ничего прежде. Какая симуляция?
— Значит, помимо Морозова, еще трое?
— Да, и это, откровенно говоря, куда страшнее вашего Морозова. Тот, можно сказать, пожал плоды собственных трудов. А татарская семья — отец, мать и пятилетний мальчик — за что? Вот действительно — жертвы.
— Ему, значит, привиделся сам хан Батый?
— О, там история на целый мистический триллер. Глава семьи преподавал историю в педагогическом техникуме, а наш клиент, на беду, у него учился. Параллельно он посещал военно-патриотический клуб «Коловрат».
— Детище Морозова. Едва ли не самое любимое.
По крайней мере за последний год он посещал Рязань дважды и один раз привозил на заседание клуба злополучный меч. Устраивали, как я понимаю, что-то вроде посвящения в рыцари. Вроде — игра.
— Вот и доигрался. Хотя в клубе, надо сказать, сразу приметили странность новообретенного брата-славянина и постарались аккуратно от него избавиться.
