Родители ходили на демонстрацию, возвращались с гостями — сразу за стол. А после, уже за границей, — помпезно. Посольский прием по случаю очередной годовщины… Публика нарядная. Мама в новом вечернем платье. Праздник! Какая, в конце концов, разница, что именно праздновали? Радостно было.
— Хочешь, сейчас начнем праздновать?
— Что именно?
— Наступившую ясность.
— Ну, до ясности еще далеко.
— Хорошо — пусть будет прояснение.
— Прояснение — можно. Спустишься в бар?
Игорь Всеволодович легко сбежал по ломаной мраморной лестнице, направляясь вниз к бару.
Теперь, когда чуть заметно рассеялся туман, окутавший в августе семьдесят восьмого страшную смерть родителей, на душе стало спокойнее. Потому что в поредевшей дымке проступили реальные человеческие образы.
И — вот что, пожалуй, было главным! — следом немедленно растворился в душе мистический ужас. Выскользнул незаметно, как встревоженная змея, из уютного, обжитого лежбища.
Игорь замешкался у бара.
Так неожиданно и ясно вдруг проступило в сознании — целых двадцать четыре года он все-таки боялся.
Не признаваясь себе и уж тем более близким.
Научившись заглушать страх, не замечать его днями, неделями, месяцами — но так и не расставшись с ним окончательно.
И еще он понял, механически выбирая в баре коньяк, доставая бокалы из буфета, тонкими ломтиками нарезая лимон, — страх его был столь живучим потому, что это был действительно мистический страх. Ибо двадцать четыре года он не знал и не представлял даже, чего именно следует бояться.
А вернее — кого.
Он и побежал от дружелюбных сыщиков, гонимый мистическим страхом, потому что решил, а вернее, почувствовал на подсознательном уровне — это снова оно ожило, подняло голову, зашевелилось, протянуло к нему неумолимые, безжалостные руки, все еще обагренные кровью родителей.
Теперь — слава Богу и благодарение подполковнику Вишневскому — оно растворилось во мраке ночных кошмаров.
Вернувшись с коньяком, он немедленно пересказал Лизе суть своего неожиданного открытия.
Она не удивилась:
— Ну, разумеется, именно это мы и собираемся праздновать! Однако не советую впадать в идиотское благодушие.
— Боже правый, Лизавета, ты хоть знаешь, кого сейчас цитируешь?
— Лемеха-старшего, а он, в свою очередь, вождя всех народов. Ну и что? Тираны иногда изъясняются очень точно. Именно идиотское благодушие. Мифическое «оно» действительно изрядно отравило твою жизнь, но на самом деле не могло сотворить ничего ужасного. Разве что к старости свести с ума. Что — вряд ли. А оставшиеся в живых сообщники или сообщник почившего в бозе убийцы, между прочим, вполне еще дееспособен. По крайней мере несчастную Щербакову благополучно отправил на тот свет. И неизвестно еще, на кого теперь точит зуб. Охраны, между прочим, у нас нет, дорогой. Только сигнализация, но, откровенно говоря, я не слишком ей доверяю.
— И тем не менее — честное слово, не рисуюсь — я совсем не боюсь. Хотя, быть может, ты и права — идиотское благодушие.
— Я, разумеется, права. Но — вот незадача! — тоже почему-то не боюсь. И это странно.
— Что именно?
— Что не боюсь. Потому что реально существующего убийцу, разгуливающего на свободе, следует опасаться. Тем более помыслы его — темный лес. И ведет он себя как-то странно. Нет… Дело, пожалуй, не в нем.
Давай-ка еще раз пробежимся по всей канве дела. Или, может, тебе неприятно ворошить все снова?
— Нет. Теперь все нормально. Давай. Хотя мы и так выучили все имеющиеся бумажки наизусть.
— Вот и прекрасно. Давай пробежимся наизусть.
— Значит, так. За несколько дней до убийства родителей «топтуны», то бишь сотрудники КГБ, денно и нощно наблюдавшие за одним из наших тогдашних соседей, известным художником, будущим невозвращенцем и диссидентом, обратили внимание на молодого человека приличной наружности.
— Более чем приличной. Одетого с иголочки.
— Да. К тому же несколько раз он подъезжал к дому на гоновской[47] машине, закрепленной за семьей высокопоставленного партийного товарища.
— Их называли «семейными»… Представляешь, у нас тоже когда-то была «семейная» машина.
— Матушка, да ты никак ностальгируешь по тем временам?
— Вот еще! Впрочем, ты прав — ностальгирую. Но не по временам. И тем более не по «семейной» «Волге».
У Лемеха был такой автопарк! Никакому ГОНу не снился. А ностальгия… Это по детству, юности. Но мы отвлеклись.
