Вот с тех пор и пошло-поехало. Жизнь отставного майора с бегом лет всё более напоминала авантюрный роман: он основал полдесятка уже собственных клубов на манер знаменитой крапивинской «Каравеллы» — только, в отличие от Крапивина, парусами и водными забавами не увлекался совершенно, будучи классическим сухопутчиком: фехтование, рукопашная, походы в тайгу по методике спецназовской «автономки»… Энтузиаста то хвалили с высоких трибун и в партийной прессе, то, что случалось гораздо чаще, несли по кочкам, разбирали на винтики и даже грозились стереть в лагерную пыль — потому что Шевалье, хотя никогда и не был классическим диссидентом, но партийное руководство воспитанием молодёжи и прочую идеологическую шелуху попросту отметал и жил так, словно ничего этого и не существовало в окружающей действительности. Что очень многих ужасно раздражало. Особенно тех, кто рвался руководить с партийных позиций и идеологически окармливать. Так что клубы Шевалье сплошь и рядом закрывали — запрещали, а потом опять открывали, когда в столичной прессе и на верхах порой попадались умные люди. Попутно сенсэй бесчисленное количество раз был объектом проверки разнообразнейших высоких комиссий, да вдобавок не менее десятка раз на него открывали уголовные дела. Шили ему и педофилию (совершенно безосновательно), и не вполне правильные с точки зрения советской морали отношения со старшеклассницами (вот тут уж, если копнуть, таилась сермяжная правда, хотя и преувеличенная анонимщиками), и создание контрреволюционной молодёжной организации, и руководство бандой, и хранение оружия. Дело осложнялось тем, что Шевалье порой и впрямь ходил по лезвию — с его любовью к холодняку в те годы, когда подобная любовь категорически запрещалась Уголовным кодексом, и занятиями кое-какими видами восточных единоборств (в недобрые времена гонений на каратэ). Одним словом, пошивочные работы шли с размахом и систематически, словно в приличном ателье. Вот только всякий раз кончалось дело пшиком: в педофилию ни один нормальный человек не верил, влюблённые старшеклассницы компромат давать отказывались, контрреволюция в итоге не обнаруживалась, корыстный интерес присобачить не удавалось…
Когда грянула перестройка и всё последующее, Шевалье со своими много чего умевшими ребятишками, что греха таить, оказался чем-то вроде бригадира — отнюдь не в том смысле, какой в эти слова вкладывают на стройке. Правда, надо отдать ему должное — в отличие от иных тупых качков, ребятки Шевалье и в самом деле, если уж брались защищать, то защищали качественно и честно. А поскольку на дешёвые компромиссы не шли, ни черта не боялись и со старых времён сохранили некую закалку, то очень быстро завоевали себе репутацию сущих отморозков, которых в жизни не нагнуть, и пытаться нечего. И отвоевали себе достаточно почётное место посреди сложной реальности, будучи прозванными каким-то недоброжелателем «мушкетёрской бригадой» — но им самим это прозвище как раз понравилось.
Обо всём этом можно было написать толстенный роман, однако теперь это были дела давно минувших дней, и Шевалье уже много лет занимался вполне легальной деятельностью: официальный клуб «Рапира» (фехтование, ролевые игры, участие в рыцарских турнирах, в том числе и за рубежом, единоборства, курсы самообороны). Порой это даже приносило кое-какой доход, позволявший содержать двухэтажный дом почти в центре города, в своё время законным образом переданный клубу генерал-губернатором Л. — которому всё, чем там занимались, пришлось крайне по вкусу. А главное, бывших питомцев Шевалье можно было встретить в самых неожиданных местах, на самых разных постах, и не только в Шантарске, но и повыше — закалочка, какую «птенцы Шевалье» получали, позволяла иным вскарабкаться довольно-таки высоко — или, по крайней мере, так, чтобы свою жизнь они считали состоявшейся…
— Заботы? — поинтересовался Шевалье тоном, позволявшим ему моментально переменить тему при нежелании Смолина её обсуждать.
— Да нет, пожалуй, — сказал Смолин искренне. — В общем и целом жизнь тянется по средней норме… Всего в плепорцию.
— Смотри, если что… Всегда рад.
— Да ерунда, — сказал Смолин. — Даже если что — отмахаемся…
— Один на льдине, как встарь?
— Вот именно, — серьёзно сказал Смолин. — Один на льдине. Что-то в этом есть, честное слово.
— Ты, конечно, Вася, взрослый человек и неповторимая личность. Но человек, как давно подметили классики, один не может ни черта…
— Когда это я был один?
— Брось. Прекрасно понимаешь, о чём я. Мы друг друга знаем чуть ли не тридцать лет. Я тебе всегда помогу, и прекрасно ты понимаешь, что обязанным себя чувствовать не будешь. Ну что за пошлости? Почему один благородный дон не может бескорыстно помочь другому благородному дону?
— Да с чего ты взял, что мне нужна помощь?
— Говорят…
— Кто и что?
— Когда это я на такие вопросы отвечал, Вася? В воздухе порхают сороки, разную дребень на хвосте носят…
