— Сам знаешь, — сказал Смолин. Времени у него было много, и он мог себе позволить долгое развлечение. — Вот насчёт шашечки, — он мимолётно коснулся эфеса, — ничего плохого сказать не могу. Шашка, как вы изволили выразиться, царских времён, тут уж не поспоришь и не опошлишь. Две штуки евро она, конечно, не стоит, обтёрханная… но штук за пятьдесят рублями я бы её продал хоть завтра, а за сороковник — и вовсе через пару часов. Но что касается всего остального — перед нами полное и законченное фуфло. Оба «японца» — новоделы, копии, японцы их начали продавать ещё двадцать лет назад, именно как копии, не выдавая за оригиналы, боже упаси… Ты, придурок, даже не пробовал прибор состарить — позолоченная латунь, классические копии, блестит, как у кота яйца… Я в своей жизни повидал столько настоящих, что ошибки быть не может. Вон там, на полке, — он небрежно ткнул большим пальцем через плечо, — как раз и стоит японский каталог, цветной, роскошный, цены прошлого года чётко обозначены… Мне его лень доставать, ты уж поверь на слово, выблядок драный… — Смолин хохотнул. — Что понурился? Грустно тебе, корявенький? Погоди, загрустишь посильнее…
Теперь — о Фабере, сиречь господине Фаберже, поставщике двора и всё такое прочее… Этот портсигарчик, сляпанный в двадцатых годах двадцатого века, в прошлой жизни как раз и носил соответствующее клеймо. И купил ты его, декадент, за девять тысяч рублей в магазине «Раритет», у господина Тарабрина по кличке «Врубель» — свои люди эту кличку произносят раздельно: не фамилия художника, а — «В рубель». Что, скажу тебе по секрету, обозначает не самый тяжёлый вес означенного господина в шантарской антикварке. А Врубелю его толкнул за шесть тысяч Миша из Барнаула… Держал я этот портсигарчик в руках, когда клеймо на нём было старое, как нельзя более соответствующее истинному возрасту… Ну вот. А потом Врубель тебя сводил к Виктору Пантелеевичу по прозвищу Маэстро, каковой с присущим ему искусством изобразил на месте старых чекух новые, фаберовские… Я что-то неправильно излагаю? Ты скажи, ежели я в чём ошибся… Молчишь? Молчишь, падло, что ж тебе сказать-то в этой хреновой ситуации…
— Нет, если так, возьмите…
Попытка парнишечки вынуть из внутреннего кармана лёгкой куртки неправедно полученные денежки была мгновенно пресечена Шварцем, врезавшим ребром ладони меж шеей и плечом. Кот Учёный, заскучавший, должно быть, из-за совершеннейшего своего неучастия в событиях, предложил мягким интеллигентным тоном:
— Ну что, кончаем с гуманизмом и начинаем пинать всерьёз?
— Друг мой, я вами удручён, — сказал Смолин. — Зачем же пинать живого человека, что за садизм… Итак. Откуда ты взял своё фуфло, мы уже выяснили. Теперь побежим вприпрыжку по твоим странствиям в поисках халявной денежки… Портсигарчик этот ты пытался сдать в Новониколаевске — Витальичу в «Золотую пещеру» и Коле Кабанову, вольному стрелку, но они, будучи людьми с некоторым житейским опытом, тебя отшили. Тогда ты дёрнул в Томск, обошёл все три тамошних точки, но опять-таки не встретил желания отдать настоящие деньги за фуфло. Вот и подался к нам, гастролёр долбаный… Ладно, — сказал он с видом величайшей скуки. — Это уже становится скучным и неинтересным… Запускайте Ашотика, что ли…
Скалясь и цинично похохатывая, Шварц распахнул дверь на всю ширину и рявкнул:
— Ашот Гамлетович, вас просят!
В дверях возник… Точнее, громоздился… Короче говоря, подходящее слово подобрать было трудновато. Ашотик занимал своей громадною фигурой весь дверной проём, отнюдь не узкий и не низкий, касаясь макушкой притолоки, а косяка — плечами. Телосложением он более всего напоминал поставленный на попа микроавтобус и одет был без особых претензий на элегантность: в потёртые тренировочные штаны и распахнутый белый халат, открывавший необъятное пузо, а также могучую грудь, заросшую чёрным волосом. Из особых примет у него имелись золотая цепь на бычьей шее, весом этак около килограмма, и пара золотых перстней, тоже сработанных без излишней мелочности. Картина была впечатляющая.
— Баре дзевс! — прогудел великан.
— Баре дзевс, Ашотик! — сказал Смолин приветливо. — Заходи, не смущайся…
— Ково виибат?
— А вот тебе милая девочка, — сказал Смолин, кивая на обомлевшего москвича. — Вот это нехорошее создание пыталось нас, убогих, кинуть на приличные деньги, но было разоблачено… Что ж ещё с ним сделать-то?
— Ибат, канэчно! — пробасил Ашотик, надвигаясь. — Ах, какой красывый девичка, я тарчу! Сама штанышки снымеш, милая, или тэбэ памоч?
Судя по реакции, заезжий жулик никакой любви к подобным развлечениям не испытывал: он отпрыгнул к стене, вжался в неё так, словно надеялся проломить, и заорал:
— Вы что, охренели?
