Еще одним вариантом подобной манипуляции является сравнение военных потенциалов двух стран по одному параметру, например — государство А имеет всего 350 танков, государство B — 3500. На основании этого ревизионист делает вывод, что государство А было мирным и к войне не готовилось, в отличие от государства B, каковое по причине наличия у него крупных танковых соединений тут же зачисляется в «плохие парни». При этом, разумеется, ревизионист не сообщает читателю о том, что государство А в то время активно осуществляло программу развития флота и ежегодно спускало на воду от 10 до 20 военных кораблей, самый маленький из которых стоил (и требовал металла) столько же, сколько полнокровная танковая дивизия. Не учитываются и географические особенности — у государства B имеется довольно потяженная сухопутная граница и для ведения войны ему необходимы крупные танковые соединения. Напротив, для государства А, расположенного на острове или не имеющего границ по суше с агрессивными соседями более актуальной задачей является контроль над океаном.
Зачастую для работ ревизионистов (и не только их) характерно повышенное внимание к «нижнему этажу» военных действий, когда то или иное событие показывается с точки зрения «простого солдата». Прием этот также заимствован из кинематографа и используется для того, чтобы заменить у читателя/зрителя способность к рассуждению и анализу эмоциями, а зводно — максимально сузить его кругозор. Из известных у нас западных поп-историков этот метод довел до отточенного совершенства военный журналист Макс Хастингс в своей книге «Операция «Оверлорд». Как был открыт второй фронт». Сам по себе феномен «солдатской прозы» возник и стал актуальным лишь к концу 19 века, когда в единую точку сошлись всеобщая грамотность и всеобщая же воинская повинность. В низы армии начала проникать интеллигенция, у которой уже к тому моменту сформировался собственный и весьма специфический взгляд на проблемы жизни и смерти. «Мэйнстримом» стало разоблачение войны как явления античеловеческого и невыносимого для современного уровня развития цивилизации (при этом не всегда брались в расчет подлинные причины и цели ее ведения). В свою очередь эти взгляды, через литературу и публицистику, оказывали воздействие на общество в целом и формировали у солдат и младших офицеров тот взгляд на войну, который они впоследствии отражали в своих мемуарах.
Мемуары и интервью ветеранов, называющиеся в исторической науке «источниками личного происхождения», безусловно, должны использоваться — но следует помнить о том, что они имеют свои недостатки, как и любые другие источники. Важнейшим недостатком солдатских мемуаров является их крайняя субъективность — на войне, как известно, солдата больше всего волнует не победа, а куда более насущная проблема собственного выживания «в этой проклятой бойне». Взгляд на военные действия с этих позиций неизбежно приводит читателя к мысли о том, что «все генералы — мясники и сволочи», в то время как то или иное действие, кажущееся жестоким с точки зрения посланного умирать солдата, на стратегическом уровне ведет к значительному снижению потерь. Характерным примером подобной аберрации является устроенная во время первой волны ревизии советской военной истории «обструкция» Жукову за наступления через минные поля «не считаясь с потерями». Никто из критиковавших Маршала Победы почему-то не учел, что заминированные участки часто прикрываются огнем минометов и артиллерии и пассивно ожидающие снятия мин саперами войска несут куда большие потери от обстрелов и ударов с воздуха, чем от форсированных маршей через это самое минное поле. Якобы «экономившие жизни людей» союзники во всю использовали этот тактический прием. Маршал Брэдли в своих мемуарах «Записки солдата», ничуть не стесняясь, писал о приказе, который он отдал в ходе наступления на Тунис:
- Но дорога на Бизерту сплошь усеяна минами, Омар. По ней не проедет и джип, пока саперы не расчистят ее.
- Тогда слезайте с грузовиков и направляйтесь пешком, но, черт возьми, вы должны быть в Бизерте.
Другим, не менее известным примером является решение советского командования переносе «центра тяженсти» главного удара при форсировании Днепра с Букринского на Лютежский плацдарм. С точки зрения истекавших кровью на Букрине 40-й, 47-й и 27-й армий — решение крайне жестокое, но, если подняться на уровень выше — окажется, что их действия, отвлекшие внимание немецкого командование от переправы основных советских сил, позволили «сэкономить» огромное количество человеческих жизней для такой сложной операции.
