«21 час. В районе Сокаль на нашу сторону переходит немецкий солдат 222-го пехотного полка 74-й пехотной дивизии рейха Альфред Лисков. Он называет себя коммунистом, рабочим из Мюнхена. Первые его слова — „Война! Война!“ А затем, сославшись на своего командира роты, лейтенанта Шульца, солдат заявляет начальнику нашего погранотряда, что немецкая армия начнет войну против Советского Союза в 4 часа утра 22 июня. Информация немедленно пошла по проводам — снизу вверх. Но, не дожидаясь команды и предчувствуя беду, начальник отряда, майор М. С. Бычковский, распорядился подготовить к взрыву мост у города Сокаль и усилить охрану других мостов через Западный Буг. С утра все и началось. Одной из первых приняла на себя удар всех гитлеровских родов войск 11-я застава. О том, как сражались ее бойцы, свидетельствует лаконичная штабная справка из архива погранотряда: „Никто из бойцов и командиров 11-й заставы в комендатуру и отряд не явился. Весь личный состав заставы погиб…“»[534]
Хрущев повторяет историю германского перебежчика в воспоминаниях, но почему-то «забывает» сказать, что сообщение перебежчика было проигнорировано. Как это часто происходит с хрущевскими мемуарами, почти всегда предназначенными для обслуживания каких-то личных целей их автора, данная версия тоже оказывается неправдивой либо из-за сознательного искажения событий мемуаристом, либо вследствие провалов памяти. Так или иначе Хрущев не был очевидцем событий, и сообщаемые им «факты» представляют собой сведения из вторых-третьих рук:
«Солдат перебежал с переднего края. Его допрашивали, и все называвшиеся им признаки, на которых он основывался, когда говорил, что завтра в три часа начнется наступление, описывались логично и заслуживали доверия. Во-первых, почему именно завтра? Солдат сказал, что они получили трехдневный сухой паек. А почему именно в три часа? Потому что немцы всегда избирали в таких случаях ранний час. Не помню, говорил ли он, что было сказано солдатам именно о трех ][376 часах утра или они узнали это по „солдатскому радио“ которое всегда очень точно определяло начало наступления. Что нам оставалось делать?»[535]
Беседуя с писателем Константином Симоновым, маршал И. С. Конев (1965) высказал свое мнение по поводу расстрелянных полководцев:
«Изображать дело так, что если бы эти десять, двенадцать, пять или семь человек не погибли бы в тридцать седьмом — тридцать восьмом годах, а были бы во главе армии к началу войны, то вся война выглядела бы по-другому,— это преувеличение».[536]
Сам Симонов, похоже, разделял точку зрения Конева:
«Ответить на то, кто из погибших тогда людей как воевал бы с немцами, как мы и в какой бы срок победили бы немцев, будь живы эти люди,— все это вопросы, к сожалению, умозрительные. В то же время существует факт непреложный, что те люди, которые остались, выросли в ходе войны и оказались у руководства армией, именно они и выиграли войну, находясь на тех постах, которые они постепенно заняли».[537]
Хрущев сам несет ответственность за уничтожение многих командиров Киевского военного округа. Вот один из документов, подписанных Хрущевым в марте 1938 года, который цитирует Д. А. Волкогонов:
