Повернув голову набок, я вижу, как в мое плечо снова впивается игла. Ого, ну и шишка, Скалли. Можно мне хоть в туалет сходить, прежде чем я опять отключусь?
— Так у тебя лекарство скоро кончится.
— Это последняя ампула, — говорит Скалли, укладывая меня на кровать. — Она неполная, так что даже не знаю, будет ли от лекарства толк. Я перевязала тебе ногу, одежда высохла. Если хочешь, вставай и уходи.
Она мне разрешает! Тогда я уйду, Скалли! Прямо сейчас! Нет… не прямо… Сперва полежу чуть-чуть. Ничего себе «неполная«…
Она такой выглядит очаровательно в этой слишком большой футболке, которую я прихватил для нее в Болдере, и толстых теплых носках. Мы словно давние любовники, отдыхающие в своем летнем домике и готовящиеся ко сну.
В Прошлом.
Но теперь уже не Прошлое. И я не тот, кем был прежде.
Это невозможно выносить. Даже с демеролом.
— Отойди от меня, Скалли.
— Почему? — спрашивает она таким же голосом, которым Саманта когда-то заявляла «Тебе меня не заставить, Фокс!»
«Почему»? Как она может задавать такой вопрос? Почему? Ей что, мать твою, перечислить весь список причин?
— Да, почему? Почему, Малдер? И объясни, зачем ты вообще пошел на все эти жертвы? Чтобы потом просто бросить меня?
— Потому что я обещал.
Я уже несколько лет не произносил столько слов за один день. Иногда я даже забываю… забываю, что могу говорить вслух.
— То есть вот что ты, оказывается, мне обещал? Оставить меня одну неизвестно где, чтобы самому уйти куда глаза глядят и заниматься самобичеваниями из-за того, как вынужден был выживать эти годы? А как же «никаких вопросов»?
Не знаю, что на это ответить. Я совсем разучился спорить и в последнее время обычно избирал тактику наименьшего сопротивления: стрелял в каждого, кто осмеливался со мной не согласиться. Молчание — золото, поэтому я просто закрываю глаза, дабы снова погрузиться в свои наркотические грезы.
Но не тут-то было. У Скалли, оказывается, другие планы. Ее губы внезапно касаются моего лба, а маленькая рука гладит меня по бедру, и даже сквозь анальгетический ступор мое тело реагирует на эти прикосновения. Если бы я мог встать, то убежал бы немедля.
— Прекрати, — говорю я, но мой жалкий протест звучит абсолютно неубедительно: я бы отдал все что угодно, чтобы Скалли хоть раз занялась со мной любовью по собственной воле.
Но она даже не отвечает, только грубо перекатывает меня на спину и стягивает мое белье. Когда до меня доходит, что она собирается делать дальше, я отталкиваю ее — грубее, чем планировал. Ну уж нет. Я ей не позволю. Оральный секс — не секс, так ведь, господин Клинтон? И если какая-нибудь шлюха сделает мне минет в обмен на виски или сигареты, это ведь не предательство? Это просто услуга — как постричься или поменять масло в машине. Даже убийцы бывают одиноки. Стоять на месте, спустив штаны и ничего не делая — вовсе не преступление. Но я не хочу низводить Скалли до уровня тех женщин, тем более в такой момент — когда собираюсь оставить ее навсегда.
От моего толчка Скалли растянулась на полу около кровати. Прости, Скалли, я не хотел.
Конечно, ясное дело — не хотел.
Волосы закрывают ей лицо, поэтому я не вижу ее выражения, а мысли, сказать по правде, просто не решаюсь подслушать: у нее, как-никак, оба моих пистолета. А потом до меня доносятся всхлипывания. Скалли так и лежит на полу, сжавшись в невероятно маленький комок, и просто плачет. Я жду, что она сейчас перестанет, но этого не происходит, и в следующий момент рыдания становятся настолько сильными, что мне начинает казаться, будто она вот-вот захлебнется рыданиями. Так она плакала тогда, в бункере, когда наступил конец света. Я на пальцах одной руки могу пересчитать, сколько раз видел ее слезы, и уж тем более не думал, что однажды это произойдет потому, что я не позволил ей сделать мне минет.
Я к ней не подойду. Ни за что.
Слава богу, рыдания все-таки постепенно стихают. И теперь она просто сидит, подтянув колени к груди. Ну вот и славно, а теперь вставай и иди спать наверх, Скалли. Оставь меня, пока не поздно, и утром ты меня уже не увидишь, обещаю.
— Я знаю, что такое пост-травматический стресс, Малдер. И каково существовать под бременем вины, которую чувствуют выжившие. Почему ты отвергаешь мою помощь? Чего ты боишься?
Она заслужила ответ. Мои губы словно свело, но через какое-то время я все же выдавливаю из себя слова.
— Скалли, я тоже знаю, что это такое. А еще я знаю, что подчас наступает момент, когда лобная доля мозга больше не может воспринимать негатив и просто отключается, позволяя животному инстинкту взять верх. Так я и существую большую часть времени. Могу убивать, не чувствуя никакого сострадания. Господи, Скалли, я даже могу убить человека, а через секунду испытать оргазм. Ты не представляешь, что мне доводилось делать, Скалли.
Малыш Джон уже тут как тут: тащит ей полотенце, чтобы вытереть слезы: он явно переживает. Я мысленно велю ему посидеть где-нибудь одному, но он делает вид, что не слышит. Маленький упертый проныра.
Весь в меня.
