Антизомби полностью

Иванин Александр Александрович

Приход Большого Песца я встретил также как и все жители нашей планеты. Неожиданно и сразу. Вчера была обычная рядовая налаженная в той или иной степени жизнь со своими проблемами, трудностями, радостями и надеждами. Но пришел большой полярный зверь, перечеркнув лапой или пушистым лисьим хвостом все, что было раньше.

Трудности изменились кардинально, до такой степени, что прежние трудности вспоминались как нечто умилительно–светлое придававшее ушедшей налаженной жизни приятную остроту и вкус.

Новые проблемы, как цунами, снесли все прежние, не оставив от них и следа, подмяв своей черной железобетонной тушей несчастное человечество.

Радостей осталось немного, точнее всего четыре базовых повода для радости: я жив, живы мои родные и близкие (хотя бы некоторые, ну хоть кто‑нибудь один), у меня и моих близких есть укрытие, есть чего пожрать. Все остальное ушло даже не на второй, а на сто второй план. На всех прочих планах более мелкой разрядности безраздельно воцарился нереально здоровенный полярный лис.

Вся прежняя жизнь была безвозвратно уничтожена, от нее остались одни воспоминания. Только остатки материального мира исчезающей цивилизации давали понять, что эти воспоминания реальны, не являются шизоидным бредом человеческого разума, безжалостно изнасилованного новой действительностью.

В моем прошлом остались беззаботное советское детство с бесчисленными кружками и спортивными секциями, родительской любовью и подавляющим диктатом школы, пытающейся вылепить из неокрепшего организма образцового советского гражданина. Отрочество, пришедшееся на горбачевскую эпоху с ее крикливой гласностью, будоражащей свободой, переросшей во вседозволенность и анархию, а также кривой демократией, и еще талонами, и еще страшенными очередями за самым насущными товарами, и еще голыми полками, и еще сухим законом. Юность совпала с развалом Союза и зарей бандитско–воровской ельцинской эпохи.

По настоящему взрослая жизнь меня настигла в армии. В армию я попал после третьего курса строительного института, но не за плохие оценки, а в связи с его реорганизацией (ликвидацией) и объединением с другим ВУЗом. В результате путаницы с документами я оказался без отсрочки, и был благополучно препровожден нашим военкоматом в родную новоиспеченную российскую армию. Первый год армейский службы меня встретил жесткой дедовщиной, диким прессом нашего сержанта и безразличием ко всему происходящему не просыхающего офицерского состава нашей части, с чего молчаливого согласия в части процветали неуставные отношения. Вообще‑то в части «не просыхали» и деды, и тем более сержанты, не говоря уже о дембелях. Сразу оговорюсь, что опираюсь только на свой личный опыт и субъективное суждение. Единственное, что действительно поддерживало в армии — это мой дом, где меня ждали, и сложившийся коллектив ребят из моего призыва, а также твердый упрямый характер, выкованный жестокой дворовой жизнью и школьной воспиталовкой. Из пришедших в часть после карантина новобранцев моего призыва двоих позже комиссовали с разной степенью попорченности здоровья после воспитательной работы дедушек. Третьего комиссовали в дурку. Остальные под давлением армейской жизни сбились сначала в кучу, а потом и в крепкую команду. Что удивительно, не смотря на старания старослужащих, мы не расползись по углам и не стали искать между своих же ребят слабеньких на роль козлов отпущения, для того чтобы отыгрываться на них за издевательства дедушек. Мы начали отстаивать друг друга, и помог нам в этом наш прелюбимейший сержант, которого мы ненавидели больше всего на свете.

Второй год армейской жизни пришелся на первую чеченскую войну. На новогодний штурм Грозного мы не успели, зато успели на штурм площади Минутка, дворца Дудаева и здания Центробанка, где наших солдатиков бездумно и преступно бросали в рукопашную на укрепленные огневые точки, мины и прочие подарки воинственных аборигенов, силясь представить мировой общественности здания в наиболее сохранном виде. Нас махру совсем не жалели.