23. Из письма М. Е. Салтыкова-Щедрина Н. Д. Хвощинской (15 мая 1880 г.) // Щедрин Н. (Салтыков М. Е.) Полное собрание сочинений. Т. XIX. Кн. 2. Письма (1876–1884). М., 1939. С. 153–154.
24.
24.1. Из «Пушкинской речи» (8 июня 1880 г.) // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений в тридцати томах. Т. 26. Л., 1984. С. 136–139, 146–148.
24.2. Из письма жене (8 июня 1880 г.) // Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений в тридцати томах. Т. 30. Кн. 1. Л., 1988. С. 184.
25. Из воспоминаний И. И. Попова о впечатлении, произведенном речью Ф. М. Достоевского // Попов И. И. Минувшее и пережитое. Из воспоминаний. М.; Л., 1933. С. 87–88.
26. «Листок Народной Воли» (№ 3, 20 сентября 1880 г.) // Литература партии «Народная Воля». С. 83–85.
Из воспоминаний О.С. Любатович о встрече нового 1880 года
Мы переехали на новую квартиру незадолго до Рождества и после того еще два раза встретились все вместе с большинством бывших в Петербурге товарищей. Один раз это было на встрече нового года (1880 г.), устроенной на новой конспиративной квартире, нанятой после ареста Квятковского*[231]. Там были многие: Фроленко*, Колодкевич*, Желябов*, Ал. Михайлов*, Морозов*, Грачевский*, Ширяев*, Исаев* (Тихомирова* не помню в этот день), Т. Лебедева*, Якимова (Баска)*, Геся Гельфман*, Перовская*, Оловенникова[232] и другие. Присутствующие избегали касаться недавно всплывших тяжелых жгучих вопросов; мы перекидывались шутками, пели, разговаривали.
Особенно рельефно запала мне в память сцена приготовления жженки. На круглом столе посреди комнаты поставили чашу суповую, наполненную кусками сахара, лимона и специй, облитых ромом и вином. Когда ром зажгли и потушили свечи, картина получилась волшебная; трепетное пламя, то вспыхивая, то замирая, освещало суровые лица обступивших его мужчин; ближе всех к чаше стояли Колодкевич и Желябов; Морозов вынул свой кинжал, за ним другой, третий, их положили скрестив на чашу и без предупреждения, по взаимному порыву грянул могучий торжественный напев известной гайдамацкой песни: «Гей не дивуйтесь, добрые люди, що на Украине повстанье».
Звуки песни ширились и росли, к ней приставали все новые и новые голоса, а трепетное пламя мерцало, вспыхивая красноватым отблеском, как бы закаляя оружие на борьбу и на смерть…
Когда жженка была готова, зажгли снова свечи и разлили по стаканам горячий напиток. Наступал 1880 год… Что сулил он собравшимся, что сулил он России?..
Когда пробило 12 часов, стали чокаться: кто жал соседу руку, кто обменивался товарищеским поцелуем; все пили за свободу, за родину, все желали, чтобы эта чаша была последней чашей неволи…
Кто-то предложил попробовать спиритическое гаданье: в одну минуту со смехом и шутками изготовили большой лист бумаги с четкими буквами, перевернули на него блюдечко и сели за стол. Первым был вызван дух императора Николая I, его спросили, какой смертью умрет его сын, Александр II. Блюдечко долго неопределенно блуждало и наконец получился странный ответ – от отравы… Этот ответ расхолодил всех, он показался лишенным всякого вероятия, так как некоторые из присутствующих знали, что готовится дворцовый взрыв, а всем вообще было известно, что яд не был тем оружием, которое употребляла бы организация Исполнительного Комитета «Народной Воли». Этот неудачный ответ расхолодил настроение, гаданье бросили. Кто-то запел опять какую-то малороссийскую песню, другие пробовали напевать революционную молитву польскую, еще кто-то – положенные на музыку стихи: «Я видел рабскую Россию перед святыней алтаря: гремя цепьми, склонивши выю, она молилась за царя»… и, наконец, все вместе – французскую Марсельезу. Пели негромко, с осторожностью, несмотря на общепринятый обычай на Руси весело и шумно встречать Новый год.
Так прошел вечер. Пора было расходиться. Всем сразу выйти было опасно, а потому расходились по двое и в одиночку, чтобы не привлечь внимание дворника, лежавшего, как обыкновенно, поперек калитки на улицу.
Разгром типографии «Народной Воли» в Саперном переулке
