Антология народничества полностью

Из Москвы (3 декабря). Во вторник, 20 ноября, в 9 часов вечера назначен был раут у московского генерал-губернатора. Гости начали съезжаться еще в девятом часу, а к 10 часам собралось все избранное общество Москвы (так выразились «Московские Ведомости»), около 1080 человек. Внизу, в швейцарской, была такая толпа, что прежде, чем раздеться, приходилось долго ждать. Мне тоже пришлось ждать более четверти часа. Раздевшись, наконец, я поднялся по роскошно убранной цветами и уставленной двумя рядами лакеев, в парадных ливреях, лестнице в ажурно освещенные салоны генерал-губернаторского помещения. Начиная от входа и так вплоть через все залы, публика размещена была шпалерами. Пока – все молчали и смотрели, ожидая прибытия Его Величества. […] Публика довольно громко называла именитых входящих и давала на их счет замечания; так, мне пришлось слышать довольно нелестное для генерала Рылеева[222] сопоставление с известным декабристом Рылеевым*, а о Воейкове[223] просто отозвались, что весь их род – прохвосты (недостойное избранного общества, но по-видимому, верное замечание). Наконец, около 10 1/2 часов музыка заиграла гимн, и появился государь. […] По дороге он остановился около кн. Мещерского*, Бревера[224], нескольких других генералов и весьма долго около Каткова, – это в виде демонстрации, ибо днем Катков уже имел двухчасовую аудиенцию. Посмотрев несколько времени на танцы и пройдясь еще раз по залам, государь уехал, пробыв на рауте около 3/4 часа. Его отъезд ускорила одна дама, которая из неразумного усердия стала выражать ему свой гнев и негодование по поводу ужасного покушения 19-го ноября. Государь, который несколько позабылся, повеселел, страшно побледнел, его нервно передернуло, он удалился быстрыми шагами, не дослушав дамы, и почти тотчас же уехал. Не только меня, но и многих других, мнения которых мне пришлось слышать потом, особенно поразили на этом рауте две вещи: во-первых, резкая перемена, которая совершилась в государе, и, во-вторых, перемена в отношениях к нему даже избранного общества, а не только обыкновенной публики и народа. Медленная походка, глухой голос, потухшие глаза, седые волосы, тяжелая одышка – все это резко контрастировало с молодецкой фельдфебельской осанкой и бравым видом, который он имел еще пять лет тому назад. Страх довершил дело разврата, и от русского императора осталась лишь жалкая, полусгнившая развалина. И в руках этого-то дряблого, трусливого, животолюбивого, развратного старика находится пока судьба стомиллионного народа! Утром, во дворце при входе ремесленной депутации, более просто одетой, нежели другие депутации, государь, также только что вошедший, взглянул, вздрогнул и быстрыми шагами удалился в соседнюю комнату – бежал от собственных верноподданных. […]

На другой день мне самому приходилось слышать от, по-видимому, весьма благонамеренных людей: «Лучше бы удалось, по крайней мере все бы кончилось».

Мелочи

Доброта. (Сказка для детей). Жил-был на свете добрый-предобрый царь. Злые люди хотели убить его; для этого они сделали подкоп под железную дорогу, по которой должен был ехать милосердный монарх. Замысел злых не удался – царь остался жив. Начальник полиции древней столицы, где было сделано покушение, явился с извинениями, что не сумел предупредить злодейский умысел, который, хотя и не имел дурных последствий, тем не менее был приведен в исполнение. Сердце царя при виде растерянного приближенного переполнилось присущей ему добротой. «Ты не виноват, – сказал он, – виноват один я, потому что слишком добр». Оба были сильно растроганы. Торжественное молчание длилось так долго, что оба почувствовали некоторую неловкость… В эту ночь добрый царь долго ворочался с боку на бок и заснул только под утро. Сон его был тревожен, и его старый камердинер слышал, так царь бредил: «Доблесть монарха… семь конвойцев… вручил хранить себя Провидению… обитая броней карета…» Долго после этого события заставляли народ молиться о спасении отца отечества; долго еще попы усердно старались уверить народ, что царь его добрый-предобрый, добрее всех на свете. А народу это было все равно, потому что он был груб и думал только о хлебе, так как царь, по доброте своей, заботился о том, чтобы народ не был удручен довольством. Самодержец знал по себе, что власть и богатство не дают счастья.

Бедный князь. Государь, давая аудиенцию попечителю, кн. Волконскому[225], спросил его между прочим: «Что в университете?», и, не давши ему ответить, продолжал; «Я знаю – спокойно, уверен, что студенты будут исполнять устав. Но профессора могут агитировать. Но профессоров я не знаю и знать не хочу!.. Но ты мне отвечаешь за все головой! Слышишь? – головой!»

Выслушав обилие царских «но», бедный князь сильно заболел.