Мой отец был доктор, человек, в высшей степени добрый, помогавший бедным не только даровыми советами, но и деньгами. В том городе, где он жил, он составил себе такую хорошую репутацию, что был известен и любим всеми и каждым, – и о нас говорили: «это дети нашего доктора». Словом, я получил уже с детства направление нравственное.
Дальнейшие подробности моей жизни я пропускаю. Я скажу только, что, когда я был в Морском Училище, я читал в газетах и слышал о лицах, обвиняемых по суду за государственные преступления и высылаемых административно в Сибирь. Я постоянно удивлялся их количеству и желал знать причину этого. Я стал интересоваться экономическим и социальным строем общества, читать различные системы и теории, часто противоречащие друг другу, и, не найдя в них ответа на мучившие меня вопросы, я решился оставить политику, забыть экономические вопросы и углубиться в область науки, не требующей напряжения нравственных сил, область чисто объективную – наук математических.
В это время я кончил курс и был назначен в сибирскую флотилию, в г. Владивосток. Я купил себе книг по математике, физике и химии, чтобы на досуге заниматься своими любимыми предметами. Во Владивосток я поехал через Сибирь.
По дороге, на каждой почти станции, я видел так называемых политических преступников, которые препровождались в глубь Сибири. То была пора пробуждения нравственных сил и хождения в народ. За ними не было ни одного заговора, ни одного убийства. Это были люди, воодушевленные одною идеею народного блага. Я помню удивление начальников этапов и пересыльных команд: они говорили мне, что они вовсе не понимают, почему могут ссылаться тысячами эти молодые и честные силы России. Мне часто делалось больно, обидно и тяжело, но я чувствовал себя бессильным помочь горю, и я решил исполнять по приезде во Владивосток свои обязанности честно и думал, что, если бы все рассуждали, как я, то и это будет достаточно.
Меня назначили на паровую шхуну, имеющую совершать рейсы в Японском море, и на меня возложили обязанности вести хозяйственную часть, несмотря на то, что я отказывался от этого. С первых же дней я увидел, что оставаться честным и быть в ладу с начальством невозможно. Система хищничества во флоте развита в высшей степени. Командиры судов всю разницу денег между справочными ценами на каменный уголь и действительными кладут себе в карман, делясь барышами с русскими консулами за удостоверение подлинности счетов последними: кроме того, поставщики угля немало лишних денег получают за фальшивые счета. Лица, которым доверяет правительство, так позорят Россию, так позорят это правительство! И если бы эти ворованные деньги шли на что-нибудь порядочное! А то они прокучиваются в кабаках и публичных домах за границей.
Я считал своим долгом не позволять этого. Я помню изумление своего командира, части своих товарищей, когда я протестовал против нагрузки угля на суда без моего ведома и по фальшивым ценам. На меня кричали, что я подрываю дисциплину и пр. Мне удалось доказать свою правоту: командир был исключен из службы по суду, но высочайше прощен и оставлен во флоте. Я, кроме неприятностей по службе, ничего не приобрел. Меня стали все чуждаться. […]
Через три года, в 1878 г., я возвратился в Петербург. Я крайне удивился, узнав, что мою родную сестру и зятя преследует правительство, что они находятся в административной ссылке. Я знал, что эти люди, наверное, ничего противозаконного не сделали и не могли сделать, что эти честные и хорошие люди неосновательно, по доносу какого-нибудь подлого лица, терпят всевозможные лишения; и, живя в Петербурге, нельзя было не знать, что таких лиц очень много. На вопрос первоприсутствующего, почему я не пробовал проводить свои мнения в жизнь путем литературы и на упрек в этом, я отвечу, что я – не литератор. Для этого нужно иметь особенные дарования, и нельзя мне поставить в упрек этого, потому что и о литературном проведении в жизнь идей никто из присутствующих здесь судей тоже ничего не слыхал…
Жить стало тяжело. По приезде в Кронштадт я поступил в минные классы. Я занимался хорошо. Я всегда был очень усерден. В 1880 г. я был назначен заведовать электрической выставкой в Петербурге. В это время я сошелся с социально-революционной партией, к которой теперь и принадлежу. Я не теоретик, я не вдавался в рассуждения, почему необходим другой государственный строй, а не настоящий. Я только чувствовал, что жить теперь просто не стоит, слишком гадко: все правительственные сферы, все испорчено, все основы подгнили. Вопрос династический был совершенно чужд мне, как чужд он и социалистам. Кто бы ни был на престоле – это решительно безразлично, пусть будет какая-нибудь возможность жить и народу, и мыслящему классу, а жить становилось невозможно. […]
