В начале 1881 г., в какой именно месяц не помню, Завалишин, сидя со мной рядом в минном классе, сказал мне: «Будете сегодня в Петербурге, так заходите к Суханову*, у него сегодня сходка, он звал вас». Я действительно в тот день собирался в Петербург и, приехав туда, зашел к Суханову, у которого застал очень много незнакомых лиц и был в сущности удивлен, что меня пригласили на такую сходку. В числе знакомых помню Желябова, были также Завалишин* и Штромберг*, других же не помню. Когда я вошел, то все жарко спорили о Французской Коммуне[341] и в то же время о революции в России, т. е. в одних кружках спорили о Коммуне, в других – о революции в России. В эти споры я не вмешивался и вынес о них впечатление такое же, как и в прежних наших толках о возможности в близком будущем революции в России. Кроме того, припоминаю, что Желябов перечислял силы партии, но говорил это в общих фразах, вроде того, что в таком-то городе существует значительное число лиц военного сословия, организованных в кружок, в таком-то городе кружка нет, но там несколько лиц энергично работают и имеется в виду составить кружок, и все в этом роде. Он упоминал, что, например, в Петербурге в числе лиц военного кружка есть гвардейские офицеры, академики и вообще всякого рода оружие, а также, что в других городах есть и лица с солидным положением, т. е. батальонные и полковые командиры. […]
Прямо об убийстве государя я не помню, чтобы говорили на сходке Суханова, но, разумеется, здесь было говорено, что убийство государя могло бы служить одним из поводов к возникновению революции. […]
Из показаний (февраль 1884 г.)
На собрании Центральной военной группы, между прочим, мне дана была командировка в следующие города: Москву, Орел, Смоленск, Витебск, Динабург, Ригу, Митаву, Либаву, Вильно и Минск. […] Цель этой командировки была сорганизовать местные военные кружки, что мне и удалось сделать почти во всех указанных городах. […]
Перед указанной командировкой я получил сведения о тех офицерах, на которых следовало обратить внимание. Эти сведения давались в таком роде: «офицер NN, был когда-то товарищем такого-то и тогда сочувственно отзывался о революционном движении в России; живет в таком-то городе; позднейших сведений не имеется», – вот и все. Всякий понимает, что на основании подобных указаний немыслимо составить себе хотя бы какое-нибудь представление о человеке. И тем не менее всюду, где мне случалось бывать, офицеры сами шли навстречу нашим желаниям; иногда достаточно было сказать 2–3 слова, чтобы человек согласился вступить в партию. Когда же случалось объявить, что я послан в качестве агента от Центра, то интерес возбуждался чрезмерный, даже нежелательный с нашей точки зрения. Так, при назначении следующего собрания тем офицерам, с которыми уже познакомился, просишь, чтобы посторонних никого не было, приходишь и непременно застаешь несколько новых лиц; при этом хозяин квартиры объясняет, что эти люди вполне надежные, что они желают вступить в кружок, согласны на всякие условия и что их неудобно было удалить.
И что всего более знаменательно! В организацию идут офицеры не первых чинов, а поручики, штабс-капитаны, капитаны и штаб-офицеры. Конечно, с этими последними дело шло не так-то легко: они не бросаются очертя голову на первый зов, но зато приобретение их гораздо прочнее для партии, чем обер-офицеров. Если они идут в партию, то не по увлечению, не потому, что прочли книжку, а вся жизнь роковым образом направляет их на революционный путь. […]
Из показаний на суде (11 февраля 1882 г.)
Я сознаю всю тягость моего преступления; я сознаю всю безнадежность своего положения; я сознаю себя виновным в покушениях и приготовлениях к цареубийству и не пытаюсь в этом оправдываться. Я сознаю участь, которая ждет меня, и я не ожидаю, и не могу, и не должен ожидать никакой для себя пощады.
Всякий, зная лишь тот один факт с внешней его стороны, что офицер флота, присягавший императору, делается виновным в таких преступлениях, всякий, говорю я, скажет, что этот человек – человек бесчестный, позабывший и совесть и долг. Вот и я хотел выяснить перед вами, господа, поводы, которые привели меня к тому, чтобы сделаться преступником против существующего порядка и поставить любовь к родине, свободе и народу выше всего остального, выше даже моих нравственных обязательств.
Я хочу просить вас снисходительно выслушать мой рассказ потому именно, что, если останутся прежними все бытовые стороны жизни народа, если не изменятся наши порядки, то на этой скамье подсудимых будут сидеть, может, и ваши, господа, дети, дети лиц обеспеченных, дети, получившие самое строгое и нравственное образование.
Начну с детства.
