Вообще все мое участие во взрыве 1-го марта ограничивалось исключительно научно-технической сферой, а именно: 1) я давал советы относительно того, какое количество динамита необходимо для того, чтобы взрыв, во-первых, достиг цели, а, во-вторых, – не причинил вреда лицам, случившимся на тротуаре при проезде государя, а также прилежащим домам; во-вторых, придумал и приспособил с помощью двух других лиц 4 метательных снаряда; в-третьих, ездил с двумя лицами, взявшимися бросить два снаряда, на опыт, на котором снаряд с ударным приспособлением и с гремучей ртутью, но без динамита был брошен, если не ошибаюсь, Рысаковым с целью убедить участников взрыва в годности устройства снаряда. Таким образом, в вопросе о времени и месте события я не имел решающего голоса. Знал только, и то последнее лишь время перед взрывом, что взрыв должен произойти во время езды императора в манеж и что лица, имеющие метательные снаряды в руках, должны были стоять в это время неподалеку от мины и в случае неудачи пустить в дело снаряды. Поэтому для меня явилось неожиданностью то, что метательные снаряды были употреблены в действие без предварительного взрыва мины. Прибавляю к этому, что снаряды были изготовлены не в моей квартире, а на другой, которой я указывать не желаю[367]. […]
Из доклада об аресте Тригони[368] и Желябова 28 февраля 1881 г.
Всеподданнейшим долгом считаю довести до сведения вашего императорского величества, что вчерашнего дня вечером арестованы: Тригони (он же Милорд) и сопровождавшее его и не желающее до настоящего времени назвать себя – другое лицо; при сем последнем найден в кармане заряженный, большого калибра, револьвер; хотя, по всем приметам, в личности этой можно предполагать Желябова, но, до окончательного выяснения, не беру на себя смелость утверждать это. […]
Как Тригони, так, в особенности, предполагаемый Желябов, категорически отказались, на первых порах, от дачи всяких показаний, причем предполагаемый Желябов наотрез отказывается указать свою квартиру. К полудню надеюсь разъяснить его личность чрез Окладского, которого я приказал снова доставить ко мне из крепости.
Во всяком случае могу заранее доложить, что как Тригони, так и его спутник занимают весьма серьезное положение в революционной среде.
О подготовке покушения 1 марта 1881 г.
[…] Все наше прошлое и все наше революционное будущее было поставлено на карту в эту субботу, канун 1 марта: прошлое, в котором было шесть покушений на цареубийство и 21 смертная казнь[369] и которое мы хотели кончить, стряхнуть, забыть, и будущее, – светлое и широкое, которое мы думали завоевать нашему поколению. Никакая нервная система не могла бы вынести долгое время такого сильного напряжения.
Между тем все было против нас: нашего хранителя – Клеточникова[370] мы потеряли, магазин[371] был в величайшей опасности; Желябов, этот отважный товарищ, будущий руководитель метальщиков и одно из самых ответственных лиц в предполагаемом покушении, выпадал из замысла: его квартиру необходимо было тотчас же очистить и бросить, взяв запас нитроглицерина, который там хранился; квартира на Тележной, где должны были производиться все технические приспособления по взрыву и где сходились сигналисты и метальщики, оказывалась, по заявлению ее хозяев, Саблина[372] и Гельфман, сделанному накануне, не безопасной, – за ней, по-видимому, следили, и в довершение всего мы с ужасом узнаем, что ни один из четырех снарядов не готов… А завтра – 1 марта, воскресенье, и царь может поехать по Садовой… Мина в подкопе не заложена.
Среди этих-то обстоятельств 28 февраля мы, члены Исполнительного комитета, собрались на квартире у Вознесенского моста. Присутствовали не все, так как для оповещения не было времени. Кроме хозяев квартиры, меня и Исаева*, были: Перовская*, Анна Павловна Корба*, Суханов*, Грачевский*, Фроленко*, Лебедева*; быть может, Тихомиров*, Ланганс* – наверное не помню. Взволнованные, мы были одушевлены одним чувством, одним настроением. Поэтому, когда Перовская поставила основной вопрос, как поступить, если завтра, 1 марта, император не поедет по Малой Садовой, не действовать ли тогда одними разрывными снарядами, все присутствующие единогласно ответили: «Действовать! Завтра во что бы то ни стало действовать!» Мина должна быть заложена. Бомбы должны быть к утру готовы и наряду с миной или независимо от нее должны быть пущены в ход. Один Суханов заявил, что он не может сказать ни да, ни нет, так как снаряды еще никогда не были в действии.
Было около трех часов дня субботы.
