– Я-то, слава богу, уцелел, но вот, – он указал на раненых.
– Еще слава ли богу, – отозвался Рысаков.
Он, конечно, ждал следующих взрывов. Но после того, как Рысаков так плохо использовал первый благоприятный момент, обстоятельства повернули сильно в пользу царя. К нему сбегались со всех сторон. Подбежали юнкера-павловцы, моряки и просто народ. Сам великий князь Михаил Николаевич*, услыхав гром взрыва, бросился на канал, хотя застал брата уже умирающим. Во всяком случае царь был уже окружен значительным числом разных лиц – конвоя, полиции, военных, народа. В рассказах о 1 марте, собранных Глинским[374], говорится, будто бы Гриневицкий стал к нему подходить. Это неправда, изобличаемая уже тем, что сраженный бомбою император упал на тротуар канала, прислонившись спиной к перилам, на том самом месте, где стоял Гриневицкий, а последний валялся тут же около. Дело в том, что Гриневицкий уже никак не мог подойти, когда сбежалось столько народа. При первом же шаге его, он обратил бы внимание на себя и на свою бомбу в белом платочке. Что он думал, что он замышлял, никто не знает, он унес свои предсмертные мысли в могилу. Но он стоял неподвижно. Так прошло несколько минут, 3, 4, 5, никто не считал, конечно. Император Александр II бродил бесцельно среди окружающих, упорно не подымаясь в карету, не отвечая на уговаривания свиты, наконец, вышел из окружающей толпы и направился тихо, поворачивая без надобности направо и налево, к тому месту, где стоял Гриневицкий.
Когда я слушал рассказ об этом, мне вспомнилась картина загипнотизированного, отыскивающего место, указанное ему гипнотизером. Словно зачарованный, осужденный судьбой, он сам шел навстречу своей смерти. Он потихоньку подвигался к Гриневицкому, который продолжал стоять неподвижно. Но вот царь подошел к нему вплотную, на два, три шага. Тогда Гриневицкий ударил бомбой в землю, и под гром взрыва жертва и убийца, оба пораженные насмерть, свалились рядом на панель канала. […]
[…] Прислонившись спиною к решетке канала, упершись руками в панель, без шинели и без фуражки, полусидел Александр II… Он был весь в крови и с трудом дышал… Ноги его были раздроблены, кровь сильно струилась с них, тело висело кусками, лицо было в крови… Около него лежала шинель, от которой остались одни окровавленные и обожженные клочья…
На месте взрыва лежал смертельно раненным и Гриневицкий. Его, вместе с другими ранеными, отнесли в ближайший придворный госпиталь. […]
Гриневицкий все время был в бессознательном состоянии, и только незадолго до смерти, в 9 ч., на короткое время к нему вернулось сознание. Стороживший его судебный следователь поспешил спросить его: «Как ваше имя?»
Гриневицкий, очевидно, понял этот вопрос, понял, где он, припомнил события последних часов. Он умирал, с ним начиналась уже агония… Он, всю жизнь свою боявшийся оказать какую-либо услугу врагам, остался и во время своей предсмертной агонии верен тому, чему он всегда служил.
– Не знаю, – отрывисто ответил он…
После страшных мучений Гриневицкий умер в 10 1/2 часов вечера 1-го марта 1881 г. Несколько раньше его – в 3 ч. 35 минут умер Александр II…
Имя Гриневицкого правительство узнало уже после того, как кончился процесс по делу 1-го марта…
Из воспоминаний о 1 марта
В самый день 1-го марта Перовская назначила мне свидание в маленькой кофейной, на Владимирской улице, близ Невского, чуть ли не известной теперь под именем «Капернаум». Свидание было назначено в начале четвертого часа. Не помню почему, но в этот день я прислушивался к улице. Вероятно, был сделан кем-нибудь намек, что именно в этот день нужно ждать развязки. К назначенному часу я шел на свидание издалека, от Таврического сада. В тех краях еще ничего не было известно о том, что творится на Екатерининском канале. Но на Итальянской, недалеко от Литейной, я встретил офицера, мчавшегося, чуть не стоя, на извозчике. Он громко и возбужденно кричал, обращаясь к проходившей публике. Я не мог разобрать, что он кричал, но видно было, что человек чем-то сильно потрясен. Я, конечно, понял, в чем дело. Придя в кофейную, я прошел в маленькую заднюю комнату, в которой и раньше встречался с Перовской. Комната эта бывала обыкновенно пуста. Я застал в ней студента С.[375], члена наблюдательного отряда. Он тоже ждал Перовскую. Вскоре дверь отворилась, и она вошла своими тихими, неслышными шагами. По ее лицу нельзя было заметить волнения, хотя она пришла прямо с места катастрофы. Как всегда она была серьезно-сосредоточена, с оттенком грусти. Мы сели за один столик и хотя были одни в этой полутемной комнате, но соблюдали осторожность. Первыми ее словами было: «кажется, удачно, – если не убит, то тяжело ранен». На мой вопрос: «как, кто это сделал?» – она ответила: «бросили бомбы: сперва Николай[376], потом Котик (Гриневицкий). Николай арестован; Котик, кажется, убит».
