– Ну, конечно, случайности, – не подводит Свинтус, а потом как-то по-особенному смотрит на меня и со значением произносит, – А даже если и не случайности, так что? Что в этом удивительного? Ты поэт, Марина, понимаешь? Это твой прямой долг, перехватывать события чуть раньше, чем они случаются. Это свойство нормально для сумасшедших, типа тебя. Разве ты не знаешь? Ты не притягиваешь события. Просто чувствуешь о них чуть раньше, чем они происходят. Это естественно. Тут радоваться надо. Ведь это значит, что ты настоящий поэт. Не поддельный, а богом одаренный…
– Загадала дар, вот и одарили, – шепчу я, стараясь согнать с кожи многочисленные мурашки. Нужно срочно переменить тему! – Это ладно, – отмахиваюсь безразлично, – А Артур, выходит, тоже поэт? Уж слишком чутко он чувствует, что такое мне надо сказать, чтобы я испугалась… Всё-то он знает и ведает…
– Я говорю, успокойся. Про пожар твой Артур узнал из новостей. А про рукопись и Анну… Я тебе так скажу… В наше время, имея знакомых… В общем, один мой приятель как-то решил жену поревновать, подозревал её, подозревал, а потом нашёл знакомых и всё проверил. Прослушал запись её разговоров по сотовому и моментально успокоился.
– Ты думаешь, что мой мобильник прослушивается? – в ужасе спрашиваю я.
– Очень похоже на то, – отвечает Свинтус, – Ну, понты такие у мальчиков, если кто к ним на стрелку не приходит, они его проверять начинают… Вот и развеяна вся твоя мистика. Я ещё поинтересуюсь, справки там наведу. В будущих компаньонах такие вещи, как страсть к подслушиванию, сразу выкупать надо, – Свинтус теперь ужасно радуется, что нашёл всему объяснение.
Он таким и остался у меня в памяти – посмеивающимся, суетливым, обещающим свои скрупулезные «справки». Нет, конечно, я звонила ему, хотела подменить это последнее воспоминание чем-то менее практичным, менее земным. Но трубку взял пушистый женский голос, и я передумала. У каждого свой путь. Прости меня, Свинтус, и спасибо за всё содеянное и запланированное, за все «справки», для меня наведенные, и все «правки», в меня внесенные!
После очередного кофе Свинтус глядит на часы. Он бледнеет и начинает до странного жалобно отпрашиваться у меня. Так, будто я – работа, а настоящая работа – всего лишь личная необходимость.
– Маринка, – осторожно, как с сумасшедшей, говорит он, – Я пойду уже, а? Мне просто нужно обязательно… Ты, не переживай. Узнаю я тебе всё. Будь спок. Пойду я, ладно? Ну что ты сидишь, в одну точку пялишься? Я пойду, спрашиваю? А справки, справки я наведу, ты не переживай.
Я расщедриваюсь и отпускаю его без лишних капризов. Теперь сижу в «Каке» и пытаюсь разобраться в своем дерьме. Всё действительно понятно, всё действительно сходится. Нелепые, неприятные, но вполне объяснимые выпады мелких малознакомых человечков. Но отчего же так нехорошо на душе… Отчего же так муторно…
В редакцию я решила не возвращаться. Очередной повод для недовольства Вредактора уже не мог испортить картину – она и так была безнадёжно плоха. Впрочем, когда понятие «дисциплинированность» люди считают абсолютным аналогом «посещаемости», даже не стоит жалеть об их тобою недовольстве. Впрочем, это меня сейчас не слишком беспокоит. То, другое беспокойство, о котором пишу в этом тексте беспрерывно, беспричинно достигло своего апогея и затмило все остальные.
Я устала, мне все надоели, я еду домой. Родной подъезд грустно демонстрирует огрызок от освещавшей его всю свою жизнь своей лампочки – домигалась, глупая: пала жертвой пожарных, когда они тут, спасая нас, орудовали.
Соседи скорбно шумят по поводу Мамочкина, и даже выпивают в честь его трагической смерти. Поминки организовали неизвестные нам ранее сыновья Мамочкина, о которых я, забегая вперёд, писала раньше. На застолье приглашают и меня. После пары рюмок чего-то крепкого, я вдруг вспомниаю, что являюсь непосредственной виновнице торжества – ведь это я убила Мамочкина своими аналогиями с великим писателем. Я вспоминаю, но молчу. Не из скромности – от нежелания ворошить тему сбывающихся пророчеств. Тема эта меня и без навязчивых расспросов соседей очень угнетает. Я выждаю удобный момент, чтобы испариться.
В комнате валяются свидетельства нашего знакомства с Пашенькой. /От долгих ночных бесед под утро болит голова/, /от ненужных побед остаётся усталость/, /а потом приходит утро – всё прокурено и серо/. От нас с Пашенькой осталась кишащая червями-окурками пепельница, и излапанные чашки. Мерзко!
