– Но ведь на языке, которого вы не знаете, вы ничего читать не сможете? – в аллегоричной форме решила показать свою правоту Тэффи, – Так и я не могу написать то, что моя душа ещё не перевела в понятные для меня мысли…На цуахильсокм языке, к примеру, сможете что-то прочесть?
Языковед растерялся.
– Нет, признаться, с Цуахили у меня туговато.
Бальмонт, всеми усилиями раздувавший вокруг себя славу полиглота, оживился от любимой темы.
– Да, – снисходительно улыбнулся он, – Юная гостья попала прямо в точку. Цуахильский язык мне лично, никак не даётся… В то время, как все остальные…
Джентльмены наградили друг друга кивками понимания. Но тут вмешалась Тэффи:
– Как будет на хинди слово стул? – бесцеремонно спросила она, чем вызвала за столом необычайное смущение.
– Только Тэфии могла задать такой бестактный вопрос! – заявил Бальмонт, и тут же переключился на основную свою тему, – А всё почему? Потому что она не относится к работе серьёзно…
Несмотря на то, что Тэффи вообще ни к чему не относилась серьёзно, в определённый момент, ввиду катастрофической нехватки средств, Тэффи была вынуждена изменить своей методике. Надо заметить, зря. Все вещи, написанные Тэффи для себя явно по собственному желанию – блестящи. Всё, что под заказ в издания – страшно разочаровывает. Писать, когда больно, можно только желая себе этой боли. Тэффи же никогда не была мазахисткой.
Лично мне писать больно ещё и от панической боязни записывать. Умом понимаю, что боязнь эта – очередное заблуждение мании величия. Никакой мистики в моих взаимоотношениях с написанным нет. И не было никогда, иначе тот кратковременный обморок, после трёх суток бдения, обернулся бы смертью. Но записки о Черубине в «Антологии смерти» не тронули меня. Потому что записи вообще не умеют трогать. Они – бездушны. То, что происходило с Анечкой и Соней, не было проявлением могущества моих текстов. Просто совпадения. Всех-то дел. Поэтому – заявляю ответственно – писательство моё совершенно безвредно, и я его не боюсь. Записываю это словами и даже подчёркиваю… чтоб уж точно сбылось. :) Необходимые реверансы отвешены, можно приступать. Итак, сегодня, 25 июля, дневник торжественно объявляю заведенным!
– А что касается выживания в критических ситуациях… – продолжала звезда, – Уверена, что шанс всегда оставлен. Сплоховать только от страха можно. Перепугаться, всё бросить и прекратить стремиться… – Звезда говорила уже сама себе, и теперь явно заводилась сказанным, – Все мы потенциально победители, а проигрываем чисто из психических заморочек. Вроде табкозависимости невсамделишней: когда организм прекрасно может обходиться без никотина, но психологическая привязанность не даёт бросить курить.
Обе женщины стремительно потянулись к сигаретам. Перекинулись улыбками, отметив автоматизм рефлексов: «Павлов бы нам обрадовался!» Блаженно закурили. Сейчас – с откинутыми со лба волосами и страстно подставленным солнцу лицом – звезда ещё больше тревожила Марину. Эх, спросить бы… Да как-то всё не с руки.
– По-вашему выходит, что Цветаева повесилась не потому, что жить больше не могла, а оттого, что струсила? – Марина решила вернуть тему и для подогрева полезла на рожон.
Теперь уже звезда долго и задумчиво глядела на собеседницу. В упор, без стеснения выдать заинтересованность, приподняв тёмные очки. В отличие от Марины, звезда точно знала, чем тревожится, и прекрасно понимала, кого напоминает ей собеседница…
– Выходит, что так. – ответила звезда, наконец, – Разуверилась во всемудрости природы и совершила непоправимое… Это, как одна малограмотная роженица, испугавшись крупности младенца, пробормотала «ой, мамочка, разорвёт», и, предпочтя безболезненную смерть мученической, приняла смертельную дозу снотворного. Она и предположить не могла, что природа всё предусмотрела, и кости таза раздвинутся, когда придёт время. Так и Цветаева всё испортила, потому как не знала, что у душевных сил бывает и второе, и третье, и четвёртое дыхание… Все они, поэты, такие…
– А та роженица тоже была поэтом? – зачарованно спросила Марина, которую слово «поэт» всегда – звезда подметила точно – будто гипнотизировало.
– Нет. Её вообще не было. Я её только что придумала. Для наглядности.
– Жестоко, – Марина обиделась, будто сама и была той роженицей, – Вас бы кто-нибудь придумал так, для наглядности… Посмотрела бы я на вас.
– Так ведь смотришь же…
– Марина!!! – позвали со стороны дома. Обе женщины вздрогнули и резко обернулись. Недоверчиво, как умудрённый опытом пёс реагирует на своё имя, услышанное от чужих людей.
Выписка из дневника:
Когда-то давно, я страсть, как любила компании – шум, брызги флирта, общая приподнятость настроения… Лёва – нынешний муж моей бывшей подруги Анечки – всегда на эту тему нравоучительствовал:
– Ты, Марина, глубокий, вроде, человек! Так неужто не видишь пустоту и фальшь того, что «для всех и напоказ»?
Лёва давно разочаровался в компаниях, а полюбил людей. Уединялся на любых сборищах с кем-то отъявленным, изучал, разглядывал, вытягивал сокровенное и тем кормился. Я его укоряла:
