Для большинства участников, включая самих рабов, торг был необычно сильным эмоциональным впечатлением, но не более того. Да, конечно, страсти разного рода, особенно страсть к обогащению, выплескивались наружу, и каждый человек до определенной степени, пусть безотчетно, участвовал в происходящей драме. Ибо судьба каждого раба, каждой рабыни была судьбою мужчины или женщины, и посему несла в себе зародыш трагедии. Даже некоторые торговцы смутно улавливали этот трагизм. Это доказывал их смех, добродушный и чуть нарочитый, из-за всякого мелкого комического эпизода: когда какой-нибудь толстяк оступался, влезая на камень, или черная гурия взвивалась от одобрительного шлепка. Они убеждали себя самих, что это смешно, что это невероятно забавно. "Вот, они смеются все вместе, - думал брат Франсуа, - смехом торговцев. Смотрите, мол, все продается в этом грустном, дурном, веселом мире, и "мы" извлекаем из шутки свой маленький профит. "Мы" - люди практичные, мы знаем, что мужчин и женщин можно менять на вещи. Смейтесь, братья, смейтесь! Ибо смех показывает, что мы, в конечном счете, славные люди. Кто лучше нас, когда мы вместе? Кто "нас" упрекнет? Разве мы не подчиняемся обычаю, а значит - року?
...Как объяснить мой замысел тем, кто меняет людей на вещи и говорит: это правильно, потому что выгодно? Однако даже дикари-торговцы смутно чувствуют: что-то здесь не так. Они смеются, чтобы восстановить утраченное равновесие души. Неужели мне не к кому воззвать? Тот молодой человек с каменным лицом - Антони?" - вот что думал, обливаясь потом на скамеечке, брат Франсуа.
Сперва Антони тоже улыбался; выдавливал из себя улыбку. Но больше не мог. Сейчас черты его выражали то, что он желал бы испытывать - полнейшее отсутствие чувств. В конечном счете, ему не нужно было добро, которое приносила торговля. Он говорил себе, что стремится лишь к образу жизни, который торговля обеспечивает. Что-то в этом было. Многое - убеждал он себя, но не все - он знал. Иначе не пришлось бы себя убеждать. Даже образ жизни всего лишь действия. Действия, а не их результат - вот его прибыль. Может быть, главное - сознание власти? Да, власть мужская тайна, глубже женской любви, дружбы - или Бога. Женщины всегда любопытствуют разгадать эту тайну; это то, чего они желали бы достичь и что утрачивают в процессе достижения. Власть нужна сама по себе, а не ради того, что она дает. Власть, решил Антони, он не продаст ни за что на свете, но будет продавать что угодно, даже людей, ради нее. Это и значит "делать дела". Так будем их делать! Он отождествит себя с властью, которая действует - всегда и повсюду. Он станет человеком этого типа. Иметь - лишь средство, чтобы действовать.
Поэтому лицо его не менялось, смеялись ли торговцы, плакали рабы - не менялось, что бы ни происходило под навесом. Первопричина веселья и слез, он оставался их неподвижным центром. Говорил он еще меньше обычного - только по делу. Посему почти все уважали в нем человека сильного и молчаливого - боялись, потому что не знали, чего он хочет для себя, что чувствует, о чем думает. Известно было, сколько он заплатит, неизвестно - что у него на сердце. Как изменить его волю - какой взяткой? По-видимости, никакой. Он установил правила и направлял жизнь на Рио-Понго, как человек, который таинственным образом избран, хочет и будет властвовать.
Разумеется, он не философствовал об этом так многословно, скорее смутно представлял себе некую полуинтуитивную программу действий, которой следовал с тех пор, как "гражданином Западного полушария" поплыл по течениям, которые стольких гнали из Европы в Африку, из Африки в Америку и снова в Европу, повинуясь приливам и отливам в людских делах. Глядя на брата Франсуа, он все больше убеждался, что даже "подданные Господа Бога" ничего не могут изменить. Но жить надо, и надо быть взрослым мужчиной. Так говорил Чибо. Жить земными делами. Антони чувствовал, что Чибо прав. Лишь одно мешало ощутить себя вполне преуспевающим, практичным человеком - невозможность окончательно задавить чувства. Во время невольничьих торгов Антони осознавал это особенно явственно. Каким-то образом продажа людей под навесом оказывалась самой сутью, самым средоточием загадки.
"Если то, чем я буду, зависит от того, что я делаю - то вот что я делаю! И тогда?.."
Чувства его противились. Все, что он мог с ними сделать в дни торгов - скрывать в себе. Вот почему он выглядел увереннее и мрачнее, спокойнее и решительнее. Однако внутри его разгорался яростный, сухой жар.
Ибо с каждым часом, с каждым мелким происшествием, с каждым уведенным в загон проданным телом состояние Антони становилось все невыносимее. Он понимал, что видит самую суть, квинтэссенцию дела ради дела, правду, голую, как вступающие на помост рабы. Каждый из них был ее персонификацией, и каждый добавлял к ней свое. Антони был зачарован и в то же время истерзан. Что, если чувства возобладают над волей и завладеют всем его существом? Что тогда он будет делать? Что станет с факторией Гальего?
