Арабский городок, ясное дело, не был ни героическим, ни идеальным. Это было скопление тысячи с лишним белых плоских домишек, теснящихся вокруг кособокого здания из необожженного кирпича, известного под названием "дворец". Через город протекала шумная горная речка, были даже затененные пальмами прохладные площадки. Вокруг города шел двойной частокол с земляным парапетом между рядами бревен. Над воротами возвышались деревянные сторожевые башенки, дальше на много миль раскинулись рощи финиковых и кокосовых пальм, а также огороды. То была самая приятная часть фулахского города.
Здесь проживали примерно семь тысяч арабов весьма смешанного происхождения, которым правили несколько более чистокровных семейств. Бесконечные и безжалостные набеги на темнокожих соседей-язычников сделали их властителями обширнейших территорий. Рабы для собственного использования и на обмен шли нарасхват. То была дурно пахнущая, ходкая валюта этой высокогорной страны.
Между Фута-Джаллоном и морем на три сотни миль простирались низменные, жаркие, лесистые неисследованные земли. То была ничейная территория, населенная темнокожими племенами, которые постоянно враждовали друг с другом и в свою очередь подвергались фулахским набегам.
Климат в Фута-Джаллоне был здоровый, земли - плодородны, как бывают плодородны межгорные долины вблизи экватора, где урожай зреет круглый год. Вдобавок здесь паслись стада черных местных овец, коров, бесчисленное количество полудиких коз и свиней. Дичь водилась в изобилии.
Поэтому неудивительно, что Антони жил в Фута-Джаллоне месяц за месяцем.
Его пошатнувшееся здоровье быстро поправилось, и спустя полгода он чувствовал себя сильным, как никогда. Эти месяцы в Фута-Джаллоне были для него чем-то вроде паузы, передышки. Здесь, казалось, остановилось время. Он жил одним днем, впервые в жизни бросив сожалеть о прошлом и тревожиться о будущем. После почти рокового изнеможения и схватки в ночном шатре на пути из фактории, он понял, что должен заняться своим здоровьем, а дела пусть идут как хотят. Существование, а не средства к нему, стало его конечной целью.
В этом Амах-де-Беллах оказался заботливым и понимающим другом. Не было предела хлебосольству и любезности властительного магометанина. Чужак, приехавший вроде бы по делам торговли, обрел под его кровом покой и заботу, которые не встречал еще нигде. Мать и сестры Амаха, никогда не приподнимавшие паранджу, оказались тем не менее искусными и ласковыми сиделками. Им не впервой было выхаживать больного тропической лихорадкой. Они поили его настоями трав, кормили и ободряли, словно родного.
Когда к Антони вернулись силы и желание говорить, Амах стал приходить и разговаривал с ним часами, сидя на корточках на низкой глиняной скамье, покрытой шкурами разнообразных животных. Он сидел в длинном белом одеянии, приличествующем его высокому рангу, у ног мелодично булькал кальян, ароматный дым струился из тонких, четко очерченных губ, приоткрытых в приветливой дружеской улыбке. В каждом слове, в каждом движении Амаха сквозили благородная учтивость и заразительное обаяние, тем более изумлявшее Антони, что, глядя в ястребиное лицо собеседника, он чувствовал: эти блестящие черные глаза так же легко и естественно загораются безжалостной яростью охотничьего сокола при виде добычи.
Крепкая дружба начинается с уважения, проходит через восхищение и завершается доверием и приязнью в сочетании с двумя первыми чувствами. Еще лучше, если оба друга готовы оказывать и принимать милости, не считая, что накладывают обязательства и что чаши весов нужно постоянно поддерживать в строгом равновесии. Истинная дружба не признает принципа "услуга за услугу", почитая ее уделом осторожного, своекорыстного знакомства. Ее равновесие в сознании, что обе стороны верят в обоюдную и неразрушимую связь. Тогда, какими бы разными путями они не приближались к общему центру, они понимают, что стоят на прочном взаимном основании.
Так было у Антони и Амаха. Поначалу они уважали и немного побаивались друг друга. Многочасовые беседы помогли им стать откровенными, и каждый был приятно удивлен и восхищен открывшимися в другом качествами. Когда исчезла стеснительность, каждый узнал, что и другой когда-то посчитал себя конченным человеком, а потом понял, что продолжает жить в силу некой благодати, а не собственных преходящих крепости и ума. Рядом с этим глубоким знанием разница в цвете кожи, вере и обычаях представлялась пустяшной.
Как и положено мусульманину, Амах был в некотором роде фаталист. Он может стремиться и желать; Аллах рассудит по-своему. Он был воин с детства, частенько видел смертельную опасность лицом к лицу, однако она всякий раз обходила его стороной. Стрелы и копья щадили его и поражали других, более сильных и мудрых. Так, сказал он, "Господь умерял мою гордость".
