Чем хуже становились условия, тем веселее делались Антоний и его легаты. Они поделили между собой секторы армии и ободряли людей, говоря им, какие они храбрые, выносливые, не жалуются. Квадраты были переформированы в манипулы, и только по три человека в глубину. После перевала квадраты будут размером с центурию. Но никто, и в том числе Антоний, не думал, что на перевале их могут атаковать: слишком мало места.
Хуже всего было то, что, хотя в заплечном мешке каждый солдат нес теплые штаны, носки, замечательный непромокаемый плащ сагум и шейный платок, люди все равно мерзли, не имея возможности согреться у огня. Когда две трети марша остались позади, у армии кончилось самое драгоценное – древесный уголь. Никто не мог испечь хлеб, сварить гороховую кашу. Люди теперь шли с трудом, жуя сырые зерна пшеницы – их единственную пищу. Голод, мороз и болезни стали такими мучительными, что даже Антоний не мог подбодрить самых оптимистичных солдат, которые тоже начали ворчать, что умрут в снегу, так и не вернувшись в цивилизованный мир.
– Помоги нам перейти перевал! – воззвал Антоний к своему армянскому проводнику Киру. – Ты верно вел нас два рыночных интервала, так не подведи меня, Кир, прошу тебя!
– Я не подведу, Марк Антоний, – ответил Кир на скверном греческом. – Завтра передние квадраты начнут переход, а после перевала я знаю, где можно найти уголь. – Его смуглое лицо еще больше потемнело. – Но я должен предупредить тебя, Марк Антоний: не верь царю Армении. Он всегда держал связь со своим братом, мидийским царем, и оба они – марионетки Фраата. Твой обоз, боюсь, был слишком заманчивым.
На этот раз Антоний слушал. Но до Артаксаты надо было пройти еще сотню миль, а легионы были близки к мятежу.
– Назревает бунт, – сказал Антоний Фонтею. Одна половина его войска находилась по одну сторону перевала, другая половина переходила перевал или ждала своей очереди. – Я не смею показаться солдатам.
– Мы все так чувствуем себя, – уныло сказал Фонтей. – Уже семь дней они едят только сырое зерно. У них почернели пальцы ног. Отморожены носы. Ужасно! И они винят тебя, Марк, тебя и только тебя. Недовольные говорят, что тебе следовало держать обоз в поле зрения.
– Это не из-за меня, – мрачно ответил Антоний. – Это кошмар бесплодной кампании, которая не дала им возможности показать себя в бою. По их мнению, они только и делали сто дней, что сидели в лагере, глядя, как город показывает им средний палец – где ваши задницы, римляне? Считаете себя великими? Вы не великие. Я понимаю…
Он замолчал. К ним подбежал испуганный Тиций:
– Марк Антоний, пахнет мятежом!
– Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю, Тиций.
– Нет, это серьезно! Сегодня или завтра, а может быть, и сегодня, и завтра. По крайней мере в шести легионах уже волнения.
– Спасибо, Тиций. А теперь иди и подведи баланс в своих книгах или сосчитай, сколько мы должны солдатам. Займись чем-нибудь!
Тиций ушел, на этот раз не в состоянии предложить какое-нибудь решение.
– Это произойдет сегодня, – сказал Антоний.
– Да, я тоже так считаю, – ответил Фонтей.
– Ты поможешь мне упасть на меч, Гай? У меня так развиты мускулы груди, что сам я не смогу нанести достаточно глубокий удар.
Фонтей не стал спорить.
– Да, – ответил он.
Вдвоем они провели всю ночь в небольшой кожаной палатке, ожидая начала бунта. Для Антония, уже опустошенного, это был логичный конец худшей кампании, какую римский военачальник провел с тех пор, как Карбон был изрублен на куски германскими кимврами, или армия Цепиона погибла при Аравсионе, или – самое ужасное – Павел и Варрон были уничтожены Ганнибалом при Каннах. Ни одного светлого факта, чтобы осветить бездну полного поражения. По крайней мере, армии Карбона, Цепиона, Павла и Варрона погибли сражаясь! А его огромной армии не дали ни единого шанса проявить свою храбрость – никаких боев, одно бездействие.
«Я не могу винить солдат за бунт, – думал Антоний, сидя с обнаженным мечом, готовый покончить с собой. – Бессилие – вот что они чувствуют, как и я. Что они смогут рассказать внукам об экспедиции Марка Антония в Парфянскую Мидию, не плюнув каждый раз при упоминании его имени? Память о нем жалкая, гнилая, лишенная уважения, гордости за него.
Но мятежа не было. Ночь прошла, словно легионеры ничего и не замышляли. Утром люди продолжили путь, а к вечеру перевал остался позади. Антоний нашел где-то силы идти с солдатами, делая вид, что он ни слова и даже ни шепота не слышал о возможном мятеже.
Через двадцать семь дней после отступления от Фрааспы четырнадцать легионов и горстка кавалерии дошли до Артаксаты, питаясь главным образом кониной со скудным хлебным пайком. Проводник Кир сказал Антонию, где можно взять достаточно угля.
