– Да. Цезарион ни к чему не стремится, потому что он ничего не хочет. Если бы Амон-Ра дал ему тело отпрыска египтянки и грека и заставил печь хлеб или подметать улицы, он принял бы свою судьбу с благодарностью и смирением, счастливый уже тем, что достаточно зарабатывает, чтобы не голодать и снять небольшой домик в Ракотисе, жениться и иметь детей. И если какой-нибудь наблюдательный пекарь или дворник заметит его хорошие качества и немного повысит его в должности, он будет рад не за себя, а за своих детей.
– Ты поняла истину.
– А ты, Каэм? Ты понял характер Цезариона и его сущность в тот день, когда лицо у тебя вдруг побелело и ты отказался открыть мне, что ты увидел?
– Вроде того, дочь Ра. Вроде того.
Антоний возвратился в Александрию месяц спустя, как раз после того, как александрийцы узнали о поражении при Акции. Никто не устраивал демонстраций на улицах, никто не подначивал толпу идти к Царскому кварталу. Они только плакали, хотя некоторые потеряли братьев, сыновей, племянников, служивших на египетских кораблях. Клеопатра издала указ, в котором объясняла, что погибли немногие. Если Октавиан захочет продать уцелевших в рабство, она выкупит их, а если Октавиан освободит их, она как можно скорее привезет их домой.
В течение того месяца, пока она ждала Антония, она боялась за него как никогда раньше. Любовь завладела ее сердцем, а это означало страх, сомнения, постоянное беспокойство. Здоров ли он? Какое у него настроение? Что происходит в Паретонии?
Все это ей пришлось выпытывать у Луция Цинны. Антоний отказался подходить к дворцам. Он прыгнул через борт корабля на мелководье и вброд прошел к берегу, узкой полосе рядом с Царской гаванью. Он ни с кем не разговаривал с тех пор, как они вышли из Паретония, сказал Цинна.
– Правда, госпожа, я никогда не видел его таким подавленным.
– Что случилось?
– Мы узнали, что Пинарий сдался Корнелию Галлу в Киренаике. Ужасный удар для Антония, но потом стало еще хуже. Галл плывет в Александрию со своими четырьмя легионами и четырьмя, принадлежавшими Пинарию. У него много транспортов и два флота, его собственный и Пинария. В итоге восемь легионов и два флота направляются в Александрию с запада. Антоний хотел остаться в Паретонии и дать бой Галлу там, но… ты сама понимаешь, почему он не смог, царица.
– Недостаточно времени, чтобы перебросить войско из Александрии. Поэтому он винит себя, что не оставил свои легионы в Паретонии. Но чтобы принять такое решение, Цинна, он должен быть провидцем!
– Мы все пытались убедить его, госпожа, но он не хотел слушать.
– Я должна пойти к нему. Пожалуйста, найди Аполлодора и скажи ему, чтобы он устроил тебя.
Клеопатра похлопала Цинну по руке и пошла в бухту, где увидела согнувшуюся фигуру Марка Антония. Он сидел, обхватив колени руками и положив на них голову. Одинокий. Один.
«Все знаки против нас», – подумала Клеопатра. Сильный ветер развевал полы ее плаща. День был облачный, и дул необычайно холодный для Александрии ветер, пробиравший до костей. Белая пена покрывала серую воду Большой гавани, облака пробегали низко и плотно с севера на юг. Собирался дождь.
От Антония пахло потом, но, слава богам, не вином. Он оброс колючей бородой, а нестриженые волосы торчали во все стороны. Ни один римлянин не носил бороды или длинных волос, только в знак траура. Марк Антоний был в трауре.
Она опустилась около него, дрожа:
– Антоний! Посмотри на меня, Антоний! Посмотри на меня!
В ответ он накрыл голову палудаментом и спрятал лицо.
– Антоний, любовь моя, поговори со мной!
Но он молчал, не открывая лица.
Прошел час, если не больше; начался дождь, сильный ливень, промочивший их насквозь. Наконец Антоний заговорил, но, вероятно, только чтобы отделаться от нее.
– Видишь вон тот маленький мыс?
– Да, любимый, конечно вижу. Мыс Сотер.
– Построй мне на нем хижину с одной комнатой. Достаточно просторной для меня. Никаких слуг. Я не хочу ни мужчин, ни женщин. Даже тебя.
– Ты хочешь соревноваться с Тимоном Афинским? – в ужасе спросила Клеопатра.
– Да. Новый Марк Антоний, мизантроп и женоненавистник. Точно как Тимон из Афин. Хижина станет моим тимониумом, и никто не должен даже подходить к нему. Ты слышишь меня? Никто! Ни ты, ни Цезарион, ни мои дети.
– Ты же умрешь от холода, прежде чем его построят, – сказала она, радуясь дождю, который скрыл ее слезы.
– Тем более есть причина поторопиться. А теперь уходи, Клеопатра! Просто уйди, оставь меня одного!
– Позволь прислать тебе пищу и воду, пожалуйста!
– Не надо. Я ничего не хочу.
Цезарион ждал сообщений с таким нетерпением, что не покидал ее комнату, и ей пришлось переодеваться в сухую одежду за ширмой. Она разговаривала с ним, пока Хармиона и Ирада растирали ее холодное тело грубыми льняными полотенцами, чтобы согреть ее.
– Скажи мне, мама! – все повторял он, и Клеопатра слышала, как он меряет шагами комнату. – Где правда? Скажи мне, скажи мне!
