Это произошло вскоре после бракосочетания Ануш и Хусика. Хандут Шаркодян сказала Манон, что дочка переехала в дом мужа и больше не будет работать в больнице. Это не удивило меня. После замужества армянки обычно не работают. Но Хетти решила, что Ануш угрожали, поэтому она и Манон настаивали на несении бессменной вахты возле нашей помощницы медсестры – заградительный кордон, который Казбек не смог бы игнорировать.
Я счел это безумием и заявил жене, что это вообще нас не касается. Хетти обвинила меня в безразличии и спросила, что бы я чувствовал, если бы Ануш была нашей дочерью. Эти ее слова меня сильно обидели. Я беспокоюсь о девочке не меньше, чем Хетти, но закон есть закон! Единственный человек, который должен заботиться о благополучии Ануш, – ее муж, и если он не может ее защитить, то что можем сделать мы? Я умолял Хетти оставить эту мысль и держаться подальше от дома Казбека, ведь там небезопасно.
– Я подвергаюсь не большей опасности, чем Ануш! – воскликнула Хетти.
Я пообещал жене, что сделаю все, что в моих силах, но не могу вмешиваться в дела семейные.
– Не можешь или не хочешь?
На это мне нечего было ответить. Жена отвернулась от меня и сказала:
– Турция изменила тебя.
Ее слова причинили мне боль и преследовали меня на протяжении многих дней. Если бы Пол и Манон так сильно не влияли на нее, она непременно согласилась бы со мной. Так устроен мир – жена принадлежит мужу вне зависимости от того, в какой стране она родилась, и наше мнение ничего не может изменить. Если бы моя жена могла рассуждать здраво, то она признала бы, что я много сделал для женщин Трапезунда в целом и для Ануш в частности.
С того самого дня, как я дал клятву Гиппократа, я старался ставить интересы других выше своих, но я не собираюсь нарушать законы этой страны. Вот о чем я думал, глядя на изуродованный труп Казбека.
Из-за жары я посоветовал Хусику похоронить отца незамедлительно. У деревенских жителей не было средств, чтобы купить гроб, поэтому мертвых опускали в могилу, завернув в ткань. Но Хусик и слышать ничего об этом не хотел.
Два дня назад по его настоянию гроб был поставлен на стол в доме Казбека, и всю ночь Хусик простоял, не проронив ни слезинки, пока Гохар Шаркодян читала молитвы, не обращая внимания на жару и запах, распространившийся в комнате. К полуночи пришел Арнак и сообщил, что священника не могут найти.
– Моего отца не похоронят без священника, – сказал Хусик. – Должен быть священник.
Я знал, что некоторые религии позволяют кому-то занять место священника, и я сказал Хусику, что буду рад исполнить его обязанности. Он неохотно согласился.
При первых проблесках зари мы погрузили гроб на телегу и поехали в деревню. Женщины следовали за нами пешком.
У ворот армянского кладбища собралось несколько стариков. Мой сотрудник Малик Зорнакян, близкий друг Вардана Акиняна, возглавлял эту группу.
– Я пришел, чтобы похоронить отца, – сказал Хусик, когда мужчины преградили ему путь.
Они отказывались сдвинуться с места, бросали угрожающие взгляды на Хусика и гроб его отца.
– Этого человека необходимо похоронить, и немедленно, – вмешался я.
Нейри Карапетян, сын которого пропал и чей табачный киоск был сожжен жандармами, вышел вперед и заявил, что Казбек Ташиян не будет похоронен на деревенском кладбище.
– Мой отец мертв, – сказал Хусик. – Каждый человек заслуживает достойных похорон.
Мужчины не отступали. На лице Хусика теперь читались злоба и воинственность. Он натянул поводья лошади, и она забила копытами в опасной близости от мужчин. Те разбежались, остался только Малик, он схватил лошадь под уздцы.
– Теперь послушайте меня, доктор Стюарт, – сказал он. – Я сожалею, что вы вовлечены в это, но из-за мерзавца, лежащего в том ящике, Мислав Акинян похоронен со следами петли на шее. Кости этого ублюдка никогда не будут загрязнять священную землю!
Сказав это, он откинул голову назад и плюнул на гроб. Хусик сбил его с ног, и они покатились по земле. Нейри и мне в конечном счете удалось разнять драчунов, но путь на кладбище был для нас закрыт. Я убедил Хусика перенести тело в наш дом, чтобы мы могли решить, что делать дальше.
Когда мы заехали во двор, Хетти как раз закрепляла шляпку булавкой. Она выразила Хусику свои соболезнования, но он, казалось, был не в состоянии что-либо воспринимать. Он стоял во дворе около гроба, пока я живописал Хетти последние события.
Именно Хетти в конце концов предложила решение. Казбек будет похоронен в уединенном месте нашего сада, под старой смоковницей, откуда открывался вид на кладбище.
Тучи над головой налились дождем, пока мы стояли возле места, выбранного для могилы Казбека. Наконец-то закончится эта невыносимая жара.
Бриз приносил сильный запах соли, и я знал: дождь вот-вот начнется.
Единственной молитвой, которую я мог припомнить, была Отче наш, я прочитал ее на английском языке и попросил, чтобы Всевышний пощадил покойного. Должно быть, для скорбящих это звучало странно, они не понимали, о чем я говорю, и с равным успехом я мог просить ангелов забрать покойного или, наоборот, проклясть его на веки вечные.
