— Ах! Не старайтесь снова казаться образцом добродетели. Я понимаю — это часть образа обольстительницы, который вы так прекрасно умеете создавать, очаровывая всех мужчин. Они любят добродетель, если она уступает под напором их страстей. Но между вами и мной нет нужды в этих хитростях, не так ли? Мы обе красивы и любим наслаждения. Так дайте же мне немного вашего тепла! Забудьте, что я сказала вам вчера вечером…
— Нет, я не могу.
— Почему? Почему нет, моя горячо любимая? Она смеялась своим мягким и низким голосом, в котором было что-то плотское, околдовывающее.
Ослепительная вспышка молнии, осветившая темный угол, где происходил диалог двух женщин, позволила Анжелике увидеть лицо Амбруазины, преображенное неописуемой страстью, которая придавала ей сверхъестественную красоту. Да, Анжелика и впрямь не встречала более красивой женщины!
— Почему же нет? Разве мужчины так много значат для вас? Отчего мое желание приводит вас в столь сильное смущение? Вы не такая уж неискушенная, насколько я знаю, и достаточно чувственная женщина. Вы жили при дворе и, как мне говорили, ублажали самого короля. Мадам де Монтеспан рассказывала мне о вас несколько пикантных историй. Разве вы их забыли, мадам.., мадам дю Плесси-Белльер?.. При том, что мне известно о вас, я не могу поверить, что вы упустите миг наслаждения, когда представляется случай…
Воспользовавшись оцепенением Анжелики, причиной которого было упоминание о ее жизни при дворе и о мадам де Монтеспан, герцогиня де Модрибур высвободила свои запястья из сдерживавших ее рук Анжелики.
Осторожно растирая чуть затекшие пальцы, она не спускала с Анжелики своих горящих глаз и вдруг с горечью спросила:
— Почему вы так холодны со мной? Я уверена, что если бы ласкал мужчина, вас бы уже давно охватил трепет. Вам никогда раньше не доводилось испытывать наслаждение от прикосновений женских рук? Жаль! Они по-своему прекрасны…
И вновь раздался ее раздражающий и в то же время околдовывающий гортанный смех.
— ..С какой стати позволять только мужчинам делать нас счастливыми! Они так мало на что способны, эти бедные увальни!..
Она снова засмеялась, но на сей раз резко, скрипуче.
— ..Они делают это так быстро! А я… Она приблизилась к Анжелике и вновь обвила ее своими мягкими, излучавшими тепло руками.
— Мое умение бесконечно, — прошептала она. Руки ее были мягки, как бархат, но их нежное прикосновение повергло Анжелику в ужас.
Точно так же, как и несколько минут назад, у двери, Анжелика ощутила, как гибкая, неотразимо сильная змея с жадной чувственностью обвивала и мягко сжимала ее тело.
Кто сказал, что змеи холодные и липкие? Анжелика знала, что эта змея, одушевленная, волнующе нежная, вкрадчиво привлекательная, смотревшая на нее немигающими прекрасными человеческими глазами, была Змием-искусителем, который в первые дни сотворения мира вышел из зачарованных туманов Эдема, райского сада, где расцветали все красоты божьего творения и плоть была невинной…
Это ощущение было настолько сильно, что она не удивилась, когда увидела, как меж приоткрытых красных губ Амбруазины скользнул раздвоенный змеиный язык.
— Ты познаешь все, — говорила шепотом Амбруазина, — не отказывай мне в единственном наслаждении, которое я могу познать на этой земле.
— Оставьте меня, вы — сумасшедшая, — сказала Анжелика.
Сжимавшие ее руки разомкнулись. Страшное и в то же время райское видение исчезло в ночной мгле, изредка озаряемой вспышками молний.
К Анжелике вернулась способность воспринимать все происходящее вокруг
— теперь она слышала пронзительный стрекот цикад, мягкий рокот волн на берегу.
Она едва улавливала звуки удаляющихся шагов, а тем временем силуэт убегающей женщины, подобно белому привидению, растворялся в темноте.
Анжелика пришла в себя, сидя на койке в своем маленьком домике. Она была буквально ошеломлена. Однако только что происшедший инцидент, о котором она еще не могла с уверенностью сказать, что она пережила его не во сне, как будто развеял внутреннее напряжение, не дававшее ей покоя в течение всего дня. У нее было такое ощущение, что она твердо встала на ноги и испытывала от этого некоторое облегчение. Множество раз она задавала себе один и тот же мучительный вопрос: «Кто сумасшедший?.. Колен, Жоффрей, я сама, англичане, гугеноты, отец де Верной?» Неожиданно ответ пришел сам собой. Это она, герцогиня де Модрибур.
Теперь многое стало ей понятным: слова Колена, случайно услышанный разговор двух пиратов, высказывания Жоффрея и Абигель, которую протестанты попросили осведомиться, не останутся ли королевские невесты в Голдсборо.
Кстати, такое проявление недоверия к ней больно задело Анжелику. В памяти неожиданно всплыло высокомерное выражение лица иезуита, который насупил брови, когда она сказала ему: «Вы воспротивились тому, чтобы девушки остались в Голдсборо…»
— Кто — я? Я не вмешивался в это дело… — ответил он.
И все же именно Амбруазина говорила ей: «Отец де Вер-нон решительно возражает против этого… Он опасается за души моих девочек».
Опять ложь!.. Стремление извратить истину и искусно ввести в заблуждение.
