Она смирно сидела в уголке, с глубочайшим интересом оглядывая все вокруг. Это была тайная сторона жизни мужчин, их особый мир. Она снова видела Куасси-Ба, держащего на ладонях раскаленные угли. Кузнец Кловис, как воплощение величия духов ада, суетился в красном отсвете печей, а бледный немой англичанин, который, словно священнодействуя, наливал в формы сверкающий свинец, выглядел здесь не таким несчастным и казался персонажем величественной античной драмы.
Когда-то давно Анжелика подняла крестьян на восстание. То были существа с примитивным мышлением, забитые и ограниченные, которых легко было подчинить себе.
Эти же мужчины — чувствительные, неуравновешенные — были совсем иными. Она уже угадывала, что большинство из них ненавидит женщин, а некоторые, как например, овернец Кловис, боятся, что женщины станут презирать их за грубые манеры. И потому они даже с каким-то наслаждением подчеркивают их. Во всех этих людях было что-то ужасное.
«Но ведь и во мне тоже таится нечто ужасное, — подумала как-то Анжелика.
— Постыдные поступки, прошлое, о котором страшно вспомнить… И я тоже убивала… И я тоже спасалась бегством…»
Она снова увидела себя с кинжалом в руке, убивающей Великого Керза, короля парижских бродяг, увидела себя босой, с покрытыми грязью ногами, блуждающей с ворами по Парижу, увидела себя, словно она уличная девка, в постели армейского капитана в Шатле, к которому она пришла, чтобы спасти своих детей.
Однажды утром она обрабатывала рану на руке парижанина Жака Виньо, мерзкого сквернослова, и он грязно ругался с тайным желанием оскорбить ее.
И тут, придя вдруг в ярость, она заставила его замолчать крепким словцом, заимствованным из самого изощренного воровского жаргона. Он так и застыл с открытым ртом, не веря своим ушам. Услышать такое из уст красивой благородной дамы!.. И с ним, с этим плотником по профессии и флибустьером по призванию, случилось то, чего не случалось уже много лет: он покраснел. А она побледнела от тех воспоминаний, которые в этот момент нахлынули на нее. И так вот они, она — бледная, а он — пунцовый, обменялись такими взглядами, словно впервые увидели друг друга. Потом Анжелика взяла себя в руки.
— Вот видите, мой милый, — сказала она очень спокойно, — с вашим лексиконом мы скоро все перейдем на воровской жаргон… Соблаговолите не забывать отныне, что здесь вы состоите на службе у графа де Пейрака, а не у Великого Керза.
— Да, госпожа графиня, — униженно ответил он.
С тех пор он следил за собой. Иногда он провожал ее недоуменным взглядом, но тотчас же спохватывался: нет, ни к чему даже стремиться проникнуть в ее тайну, она — женщина хозяина. Жена или любовница — неважно. И если у этой женщины есть что забыть, это ее право. Ведь и сам он не без греха. И не всегда у человека есть желание повстречаться с тем, кто напоминает ему прошлое своим лексиконом или повадками. Иногда она обращалась к нему «мессир Виньо», и это вселяло в него сознание, что он тоже заслуживает уважения. В такие моменты он вспоминал, что некогда и впрямь был честным человеком, и если в один прекрасный день он оказался в воровской шайке, то лишь потому, что должен был во что бы то ни стало спасти от нищеты жену и детей. И тем не менее он попал на галеры…
Анжелика не рассказывала мужу о трудностях, которые возникали между нею и смутьянами. Но по вечерам, когда они перед сном беседовали в своей комнате, она взяла за правило расспрашивать мужа о его людях. И мало-помалу она составила себе мнение о каждом: могла представить себе их жизнь, даже их детство. Со своей стороны, и они охотнее стали раскрывать перед ней свою душу, не гася в себе желания довериться ей.
О мужчинах у нее было свое мнение — особое и твердое. По опыту она знала, что между ними, будь то принц или простой виллан, не такая уж большая разница. В свое время она сумела по-дружески облегчить одиночество короля, завоевать привязанность таких старых ворчунов, как мэтр Буржю или Савари, укротить таких строптивых, как Филипп дю Плесси. Но она предпочла бы сто раз столкнуться с выпадами Кловиса или обидчивостью перуанца-рудокопа Соррино, чем мериться силами с тайными и изощренными преступниками в Версале. Здесь все напрямик. Откровенно и просто, как лес, мясо, холод или маисовая похлебка. Сама жизнь, человеческие отношения здесь грубы. Но это укрепляет дух. И мысленно она забавлялась, деля всех людей графа на три группы: безобидных, чужих и опасных.
