Пехотинцы, приученные к железной дисциплине безжалостной муштрой, за несколько мгновений образовали настоящую стену из щитов, ощетинившихся выставленными копьями. Истекая потом под своими доспехами, римские пехотинцы стояли, несгибаемые, под неистовым натиском полуголых невольников.
– На фланги! – приказал Лонгин своим товарищам.
Это были слабые места фаланги, о которых центурион знал. Шестерка разделилась надвое, став по бокам прямоугольника из пехотинцев, в то время как стена из щитов сдерживала натиск жаждущих крови рабов. В слепом приступе ярости большая их часть напарывалась на копья. Другие, которым повезло больше, просачивались между остриями и крушили своих палачей с таким неистовством, что даже не обращали внимания на свои раны.
Крики сражающихся и стенания раненых заглушали все остальные звуки.
Дойдя до ступеней Гаризимского храма, к которому отступили повстанцы с Вараввой, легионеры поняли причину их внезапного отхода. За повстанцами возвышалась гигантская статуя Калигулы. Обмазанная с головы до ног расплавленной смолой, она была охвачена огнем. Символ божественности императора, который привел к стольким человеческим жертвам, плавился на глазах потрясенных римлян.
– Чья Палестина? – обратился Варавва с вопросом к своим соратникам.
– Наша! – отвечал ему хор повстанцев.
– Кому отдал Бог Землю обетованную? – выкрикнул зелот.
– Своему народу! – не заставили себя ждать с ответом иудеи.
– Докажите это! – подзадоривал их Варавва.
И начался рукопашный бой.
Выскакивая из черного дыма и клубов пыли, Давид и Лонгин со своими товарищами кромсали всех, кто попадался им на пути. Одежда римских подкопщиков на них лишь усиливала всеобщее смятение.
В центре поля битвы догорала осадная башня в груде трупов, обгоревших лошадей и людей. Жар, исходивший от нее, усиливал отвратительный запах сгоревшего мяса. Прикрывая рот рукой, оставшиеся в живых всадники боролись с приступами тошноты и старались взять себя в руки.
Подъехавший к ним Макрон наклонился и, подняв над головой лежавшую в огне аквилу[49] Третьего Галльского, стал размахивать ею и громко кричать:
– Легионеры Третьего! Не позорьте свою аквилу и своих погибших собратьев, не дайте ее обесчестить! Станьте местью Марса!
По рядам римских воинов прокатился одобрительный гул.
Макрон бросился в атаку, а следом за ним и его солдаты.
Выигрывая в скорости перед пехотой, всадники глубоко вклинились в толпу рабов. На полном ходу они толкали невольников ногами, пронзали их копьями и рубили мечами.
В самом центре этого гигантского месива рабы при поддержке отважной шестерки боролись за свою жизнь. Саломея орудовала копьем с молниеносной скоростью, выбивая из седла римлян, вонзая его в горло или вспарывая им живот, проскользнув копьем под доспехами.
Давиду пришлось применять все то, чему его научил Шимон, если он не хотел погибнуть от случайного удара мечом, поскольку противников у него было не один и не два, а десятки. Нужно было уворачиваться и отвечать ударом на удар, чтобы появился шанс выжить в этой мясорубке. Повсюду шел рукопашный бой, сражающиеся были настолько перепачканы кровью, что было невозможно разобрать, кто есть кто.
Макрон бился то там, то здесь, воодушевляя своих людей, посылая проклятия противнику, в последний момент уворачивался от копий и мечей. От римских стрел рабы падали словно мухи. Да и из шестерки Лонгина осталось лишь двое.
Раненые лошади сбрасывали своих всадников и метались в этом аду. Едва Лонгин увернулся от одного коня, как на него уже летел другой, и ему пришлось рубануть его по передним ногам, чтобы не быть раздавленным им.
– Давид! – вскрикнул центурион, пытаясь предупредить юношу, но было уже поздно.
Столкновение было таким сильным, что юноша пролетел над головами сражавшихся… Щиты разлетались в щепки на его пути… какой-то раб пытался найти свою отрубленную руку… слышались вопли боли… повсюду были огонь и пыль, пепел и дым…
Давид рухнул навзничь.
Над ним мелькали разбитые лица сражающихся… окровавленные руки орудовали мечами. На мгновение Давиду почудилось, что все это происходит в прихожей у смерти, но, оказавшись возле одного из раненых, который полз между грудами тел, он наконец понял, что что-то тащит его по земле. Чуть приподняв голову, он увидел, что его нога запуталась в стремени и обезумевшая лошадь тащит его между сражающимися.
Он ударялся головой о ноги солдат, острая боль пронзала поясницу. Ощупав ее, он убедился в том, что в нее вонзилась стрела. Внезапно его нога выпуталась из стремени, и зацепившая его лошадь умчалась галопом, оставив его на поле боя.
Наверху, в крепости, легионеры, неся значительные потери, все же одолевали повстанцев. Проникнув в храм, они увидели между обгоревшими обломками с десяток молящихся ессейских женщин.
Среди них была Мия.
Она посмотрела в их сторону и, не выказывая ни малейшего страха, поняла, какая судьба ей уготована.
