– Только у мертвых они не дрожат. Это та цена, которую приходится платить за прожитые годы. Спроси у своего деда, Тиберия, и он пояснит тебе, что значит стареть. Кстати, а он в курсе того, что ты решил меня навестить?
– Такие вопросы задает разоблаченный преступник, чтобы понять, сможет ли он избавиться безнаказанно от того, кто его обвиняет.
– В твоей головке слишком много фантазий, мой мальчик. И, без сомнения, немало укоренившихся представлений. Уверен, ты считаешь, что, раз я иудей, значит, я где-то у себя наверняка прячу деньги. Ну что ж, рискуя тебя разочаровать, скажу: я не иудей, и если бы у меня были деньги, я бы не жил в такой конуре.
– Твои деньги меня не интересуют, – холодно отозвался молодой человек. – У меня их больше чем достаточно. Меня интересуют твои воспоминания.
– Мои воспоминания? – с удивлением переспросил Анания.
– Я хочу, чтобы ты рассказал мне все.
– Что тебе рассказать?
– О Иешуа из Назарета, – в чрезвычайном возбуждении пояснил Калигула. – Все, что прямо или косвенно касается его, представляет для меня интерес. Я хочу понять природу его могущества. Ты был рядом с ним. Ты видел, как он творил свои чудеса. Кто же лучше тебя может открыть мне это? Я готов заплатить тебе целое состояние за это и вытащить из твоей конуры.
Изумленный подозреваемый долго пристально смотрел на своего посетителя, прежде чем ответил ему:
– Как может Анания сделать то, что ты просишь?
– Ты не Анания. Римский гражданин сразу вызвал бы стражников и не позволил бы войти к нему. Открой мне это, Иуда Искариот, и никто не узнает твоего настоящего имени.
Кумран, Иудейская пустыня
Прогнанная бурей луна отказалась появляться на небосводе. Видимость была почти нулевая, и все же Мария и Шимон мчались во весь опор по высушенным ветрами плато, преодолевая изрезанные отроги скал, двигаясь известными только им опасными тропами.
Из-за песчаной бури трудно было что-то различить. Но, прожив столько лет в пустыне, они могли уже передвигаться там наугад. Они прикрывали лица краями тюрбанов, чтобы не закрывать глаза. Их лошади задыхались, настолько был насыщен песчинками воздух. Шимон понимал, что рано или поздно им придется остановиться, но Мария упрямо продвигалась вперед.
Ее мысли были заняты лишь Давидом.
Перед ее мысленным взором вновь возникли картинки прошлого. Она снова увидела моменты их жизни, когда с ними был Иешуа. Вспомнила истории, которые он рассказывал мальчику по вечерам перед сном, игры, которые он придумывал для ребенка на улицах Назарета, как он учил сына удить рыбу в реке, как они все трое хохотали, когда переодевались в одежду друг друга… Их дружная семья жила счастливо, пока Иешуа на сорок дней не ушел поститься в пустыню… Но как объяснить четырехлетнему ребенку, что отец, которого он до сих пор видел каждый день, внезапно утратил к нему интерес и отправился проповедовать по дорогам Галилеи?
Неожиданный толчок отвлек Марию от ее мыслей.
Земля ушла из-под копыт ее лошади, словно обрушившаяся лавина. Внезапно дорога, по которой они ехали, исчезла. Лишь благодаря самообладанию Шимона Мария не сорвалась в пропасть. Он подхватил на лету поводья ее лошади, пришпорил свою и, несмотря на шквал камешков, вытянул ее на твердую землю.
– Нам следует остановиться! – прокричал зелот, спешиваясь.
– Нет! – прорычала Мария. – Только после того, как мы найдем Давида!
– И где же ты рассчитываешь его найти? На дне этой пропасти? Мы уже и в двух шагах ничего не видим. Лошади выбились из сил! Что мы без них будем делать?
Продиктованные здравым смыслом слова были обезоруживающими.
– Одумайся, сестричка! Давид или ушел до бури, и тогда он уже празднует Пасху в Иерусалиме, или же он укрылся в одной из этих пещер.
Глядя туда, куда указывал Шимон, Мария начала различать сквозь тучи песка призрачные контуры кумранских скал.
– Если он остановился где-то поблизости, он выйдет из своего укрытия, как только буря утихнет, точно так же, как и мы, – добавил он.
Мария мгновение смотрела на него, а потом спрыгнула с лошади.
Пещера, в которую они забрались, была достаточно большой, чтобы они смогли расположиться здесь вместе со своими лошадьми. Несколько кустов лебеды, пробивающихся местами, оказались вполне пригодным кормом для лошадей. Шимон перешагнул через скелеты животных, разбросанные по всей пещере, и стал осматривать ее в поисках сухого дерева, чтобы разжечь костер.
Мария разгрузила лошадей и дала им напиться. Ее видимое спокойствие резко контрастировало с паникой, охватывавшей ее еще несколько минут назад. Она развязала перекидной мешок, привязанный к седлу, и достала из него небольшой свиток материи, с которым никогда не расставалась. Она аккуратно развернула его и стала разглядывать портрет, который был на нем нарисован. Это было изображение Давида в день его тринадцатилетия в одежде для бар-мицвы, с надписью Давид бен Иешуа[16]. Она присела в уголке пещеры и начала истово молиться, не отводя глаз от портрета.
Боже, что с Давидом?
