Это была отповедь всего лишь его подчиненного, вздумавшего ему перечить. Он не привык, чтобы ему возражали. Теперь он приблизился к Каифе настолько, что между их лицами осталось лишь несколько сантиметров, пренебрежительно посмотрел на него и, испытывая от этого удовольствие, выпалил:
– Этот малец умрет на кресте, как и его отец!
– Мне очень жаль, прокуратор, но я не стану твоим помощником в этом безумии, как и начальник охраны Храма.
– А вот это мы еще посмотрим! – заявил прокуратор.
Теперь настал черед Каифы проверить преданность своего подчиненного.
– Савл, я полагаю, нам пора уходить, – сказал он, прежде чем поклониться Пилату, и добавил: – Я благодарен тебе, прокуратор, за то, что ты позаботился о нем.
Тарсиец замялся, не зная, чью сторону принять. Следует ли ему уйти со своим хозяином или же предать его ради нового, более могущественного? Прокуратор заметил его нерешительность. Чтобы помочь ему сделать правильный выбор, он схватил Каифу за горло и угрожающе произнес:
– Ты – всего лишь мой подчиненный. И в этой провинции у тебя не больше власти, чем в твоем вонючем синедрионе. Как и все продажные шкуры в Храме, ты мечтаешь лишь о том, чтобы сохранить свои маленькие привилегии. Поэтому не пытайся давать мне уроки человечности, используя свою велеречивость. Ты будешь делать то, что я приказываю, или же я найду другого первосвященника, более покладистого.
Он сжимал горло Каифы с такой силой, что постепенно его лицо стало бледным, как у мертвеца. Несчастный был уже на грани обморока, когда Пилат разжал пальцы.
Закашлявшись, первосвященник зашатался, отчаянно пытаясь восстановить дыхание. Как только ему это удалось, он взглянул на застывшего на месте Савла. Впечатленный этим проявлением насилия, тот наконец определился, чью сторону принять. Тем временем, не произнося ни слова, Каифа направился к выходу под довольным взглядом прокуратора, который заговорил с Савлом, не дожидаясь, пока первосвященник выйдет:
– Как думаешь, когда ты станешь на ноги, Савл?
– Я уже на ногах, прокуратор, – уверенно ответил стражник. – Нужно обыскать ферму немедленно, пока назаряне не унесли то, что сможет нам помочь в поисках этого мальца.
Пораженный готовностью своего нового помощника вернуться к исполнению своих обязанностей, не дожидаясь, пока заживет его левая рука, Пилат ненадолго задумался. Затем он подошел к столу, на котором лежал портрет Давида, обмакнул перо в чернила и стал писать на пергаменте, говоря:
– Ты станешь во главе моей охраны. Этот пропуск позволит тебе въезжать на территории провинций, которые не находятся под непосредственной юрисдикцией Рима, например в Галилею, Самарию или Сирию. Таким образом, ты сможешь преследовать назарян, где бы они ни укрывались.
Пилат посыпал песком пергамент, чтобы высохли чернила, сложил его вчетверо, расплавил над свечой воск и поставил сверху свою печать, затем протянул пропуск Савлу со словами:
– Мы искореним эту секту раз и навсегда.
– Это мое самое большое желание, прокуратор.
– Как ты собираешься разыскивать этого выродка?
Своей здоровой рукой Савл взял со стола портрет Давида, внимательно посмотрел на него и ответил:
– Я прикажу десяти художникам перерисовать его, тогда его можно будет раздать нашим дозорным. Теперь, когда его мать мертва, он будет искать помощи у назарян. Значит, он в Иерусалиме.
Прокуратор рассматривал портрет со все нарастающим беспокойством.
– А глаза у него такие же, как у отца.
По щекам Иакова потекли слезы. Он оплакивал своего брата и невестку. Стоявшие вокруг него апостолы тоже были убиты горем, но они не сводили глаз с Давида, на лице которого не было заметно ни скорби, ни гнева, ни даже озлобленности, словно он не понял того, что ему только что сообщили.
Стиснув челюсти, он пристально смотрел на Лонгина, пытаясь ухватить логическую нить в его рассказе. Этот человек был его врагом, римлянином, казнившим его отца. Почему он должен был ему верить?
Непонятно, откуда он взялся. Совсем недавно Шимон предложил ему переночевать у них, и уже на следующее утро, по невероятному стечению обстоятельств, отряд римлян напал на них недалеко от фермы, о существовании которой они даже не догадывались на протяжении семи лет.
Трудно не узреть в этом связь причины и следствия.
А с другой стороны, зачем ему было лгать?
Но разве можно было поверить центуриону, утверждавшему, что он сражался со своими на стороне Шимона? Разве он не собирался отправиться в Дамаск? Почему он поехал в противоположном направлении?
– Из-за песчаной бури, – пояснил Лонгин, а Лука тем временем туго перевязывал ему ногу. – Моя лошадка не могла больше продвигаться вперед, поэтому мы укрылись в одной из пещер Кумрана. И уже на рассвете, когда мы снова отправились в путь, я попал в засаду.
– Ты уверен, что это был Савл? – задал ему вопрос Петр. – Он ведь не имеет права командовать отрядом римлян.
– Это был он. Одна из моих стрел догнала его, когда он удирал, как трус.
Центурион повернулся к Давиду и добавил:
