Молодая египтянка уловила в его тоне озлобленность, словно сын злился на своего отца за то, что тот без всякого сопротивления дал себя распять.
– Если бы мой отец был сыном Бога, – с горечью продолжал он, – он бы сошел с креста и уничтожил своих палачей… Отец никогда не оставит своего сына, Фарах. Будь он «истинным Богом».
Давид специально подчеркнул эти святотатственные слова, что заставило Фарах задать очередной вопрос:
– Ты не веришь в Бога Израиля? Ведь именно его учение проповедовал твой отец!
– Мой отец верил в него, а Бог его покинул. Это не по мне.
Фарах оглянулась. Лонгин сооружал временное укрытие на ночь. Она, пользуясь тем, что ненадолго осталась с Давидом один на один, продолжила расспрашивать его:
– Вы с отцом… были близки?
– А тебе какое дело? – весьма недружелюбно отозвался он.
– Мне просто интересно узнать о тебе больше! Но… раз это тебе неприятно…
Давид прикусил губу, чтобы не дать выхода своему гневу, и наклонился над костром, поправляя вертел с кроликом.
– Мне это не неприятно, нет, – пробормотал он. – Просто дело в том, что…
Он запнулся, стесняясь продолжить свою мысль.
– В чем? – не унималась Фарах.
Некоторое время он колебался, отвечать ли ей, потом признался:
– Просто никто мне раньше не задавал такого вопроса.
– А ты? Ты его себе задавал?
– Может, ты наконец оставишь меня в покое?
– Оставлю, как только ты пожелаешь, назарянин. Только скажи, и я тут же отправлюсь поболтать с этим старым красавцем.
Давид вздохнул и стал смотреть на пламя, над которым мясо начало подрумяниваться.
– Мы были близки и даже очень близки. В первые годы жизни в Назарете, когда он больше имел дело с деревом, чем с людьми. А когда мне исполнилось четыре года, он ушел один в пустыню и пробыл там сорок дней, и… он вернулся… другим.
– Как – другим?
– Другим. Он забросил плотничье ремесло и начал проповедовать. Сначала в Галилее, а потом… повсюду.
– А твоя мать, что она сказала по этому поводу?
– Она мне объяснила, что… он должен исполнить повеление Божье и что… наш долг – помогать ему всем, чем только сможем.
Нахлынувшие чувства мешали его признаниям все сильнее и сильнее. Давид наклонил голову, пытаясь вернуть самообладание. Фарах очень хотелось погладить его по голове своей татуированной рукой, но она решила этого не делать, чтобы не мешать ему изливать душу.
– Последний раз отец разговаривал со мной три года спустя на ступеньках иерусалимского Храма. В тот день он был настолько спокоен и нежен, что я не мог даже предположить, что после этого случится. Он взял мое лицо в свои мозолистые руки плотника и сказал: «В ближайшие дни ты услышишь обо мне нечто ужасное, Давид бен Иешуа. И я знаю, что ты на меня страшно обозлишься за то, что мне предстоит сделать. Но Дух Божий важнее, чем любовь отца к сыну или сына к отцу. Дух Божий, Давид, – вот что ведет меня последние три года. Что бы ни случилось, сын мой, я всегда буду следовать за тобой, знать о каждом твоем шаге». Потом он обнял и прижал меня так крепко, что я слышал, как сильно бьется в груди его сердце, чего я никогда не слышал раньше. А после он развернулся и… вошел в Храм, чтобы изгнать оттуда торговцев.
Давид так разволновался, что и у Фарах на глазах заблестели слезы.
Тут к ним подошел Лонгин:
– Если ваш кролик такой же аппетитный, как и дымок, поднимающийся над ним, мы славно попируем!
Давид резко выпрямился и, чуть было не оттолкнув центуриона, убежал прочь. Лонгин с трудом присел на корточки к огню.
– Что вы тут рассказывали друг другу? – стал допытываться он.
– Ой-ой! Сейчас наш ужин сгорит! – запричитала Фарах, чтобы отвлечь его внимание. – Если ты хочешь есть, тогда давай, помогай мне.
Лонгин стал поворачивать импровизированный вертел, поглядывая на нее украдкой. Заметив, что она взволнована, он решил не надоедать ей расспросами.
– Скоро наступит ночь, – заметил он, отрезая кусочек мяса, чтобы определить его готовность. – Я буду караулить первым.
На небе вскоре появился месяц, чье бледное сияние осветило округу. Наевшись, Давид и Фарах улеглись под временным навесом, который соорудил Лонгин. Они завернулись в одеяла и прижались друг к другу, положив головы на седла. Земля была холодной и каменистой, но, изнуренные пятнадцатичасовой ездой, оба быстро уснули.
– Давид! Фарах! – настойчиво прошептал Лонгин.
Бряцание оружием придало значимости его тону: центурион вытащил из ножен оба свои меча.
Встревоженные Давид и Фарах тут же подскочили. Костер все еще дымился, а за деревьями показались чьи-то силуэты. Давид схватил свой лук, вставил в него стрелу и натянул тетиву. Лонгин знаком велел ему стать за ним и защищать его сзади. Стоя спиной к спине, они контролировали пространство перед собой.
Неожиданно Фарах встала во весь рост и дружелюбно помахала приближающимся незнакомцам:
– Добро пожаловать, братья! Идите погрейтесь у нашего костра и поешьте мяса.
