– Я распял «царя» иудеев.
По всему было видно, что Каифу впечатлил этот ответ, и он вздохнул, пытаясь скрыть разочарование. Гордясь своей маленькой победой, Пилат выдвинул ультиматум:
– Решение императора не подлежит пересмотру, первосвященник. Так что позаботься о том, чтобы сдержать этих зелотов, или твоя отставка будет последним решением, которое я приму в качестве прокуратора – до того, как меня сменит кто-то другой.
Уже уходя, Пилат обернулся на пороге и кинул:
– И последнее… Храм возьмет на себя все расходы, связанные с установкой статуи императора.
– Это невозможно! – запротестовал Каифа. – Средства Храма могут расходоваться только на деяния Божьи.
– Но Цезарь и есть Бог, – возразил Пилат и вышел.
Зазеленевшие холмы Галилеи сменились отрогами сирийских гор и пересохшими руслами рек, пустынными и безжалостными к путешественникам. Теперь беженцы пробирались гуськом по скалистым ущельям и крутым склонам горы Хермон. Внизу западного склона простиралась долина Бекаа. Хотя передвигаться по ней было легче и приятнее, чем по отвесным склонам священной горы, здесь было гораздо опаснее для изгнанников, желавших оставаться незамеченными. В действительности эта территория лишь недавно оказалась под властью Ирода Антипы, и это еще не было подтверждено официально. Убийца Иоанна Крестителя стремился добиться расположения нового императора. Арест сына галилеянина, возможно, позволил бы ему получить от Рима корону, на которую он безнадежно претендовал уже несколько лет.
От Тверии[39] до вечных снегов на горе Хермон было всего лишь пятьдесят километров, и для настоящего пекла Палестины это было просто чем-то немыслимым. Вне всякого сомнения, именно за это хананеи и почитали эту гору как священное место.
В иудейской традиции считалось, что именно на гору Хермон пали низвергнутые ангелы, две сотни небесных творений, изгнанных из рая за то, что последовали за Люцифером, Зореносцем, когда тот восстал против Бога.
Восточный склон был частью территории другой провинции – Сирии, с ее огромной пустыней и плодородной долиной, в центре которой располагался город путешественников, где нашли убежище апостолы, самый древний город в мире – Дамаск.
Именно на пути в этот город охранник Храма, посланный Пилатом, и рассчитывал перехватить Давида. И для достижения этой цели он не щадил своих людей. Они уже стали путать день с ночью и останавливались только для того, чтобы утолить жажду и накормить лошадей. Их собаки давно потеряли след беглецов и, похоже, были более заинтересованы в том, чтобы найти источник воды, чем что-либо другое. Солнце уже добивало легионеров, раскаляя их доспехи, словно котлы над костром. Им казалось, что кровь закипает у них в жилах. Сказать по правде, у них не было сил даже говорить, а не то что жаловаться. Лишь постоянное бряцание доспехов и цокот копыт напоминали о том, что они еще живы. Спали они по очереди, не спешиваясь, за исключением Савла, который не сомкнул глаз с тех пор, как они выехали из Иерусалима. То ли ненависть, то ли вера придавали тарсийцу сил. Имела ли что-нибудь общее расправа над назарянами с борьбой с ересью, в которой он их обвинял? Или это уже стало его личным делом?
– Этот темп бессмыслен, господин, – осмелился заметить командир отряда, подъехав к тарсийцу. – Мы уже потеряли одного солдата. А до Дамаска еще десять часов езды…
– И что? – невозмутимо отозвался Савл.
– Нет никакой уверенности в том, что беглецы отправились туда! Они могли двинуться в любом направлении от реки Иордан. Собаки потеряли их след. Куда мы идем теперь?
– Чутье меня еще никогда не подводило. Они где-то впереди, я это чувствую.
– В таком случае… лучше было бы устроить привал на несколько часов и дождаться подходящего момента, чтобы внезапно наброситься на них, чем рисковать всем…
– Сейчас и есть подходящий момент, – прервал его Савл. – И нам следует рискнуть всем, чтобы искоренить это мерзкое суеверие.
Не имея больше сил спорить с ним, командир отряда легионеров поскакал вперед.
У беглецов, находившихся в нескольких милях от своих преследователей, на высоте птичьего полета, силы тоже были на исходе. Казалось, только Давид не чувствовал усталости. Было ли это связано с той тайной, которую ему доверил дедушка?
Он отправился на восток, за пределы империи.
Слова Иосифа, перекликающиеся с тем, что ему сказал центурион, заставляли Давида задать себе вопрос: миссия, которую его мать поручила исполнить Лонгину, заключалась в том, чтобы он сопроводил Давида до того места, где скрывается его отец? Или же он все-таки не знал истинной цели этого путешествия? Неужели избранная ученица поверила римлянину, да и был ли он обращен? Нет… она бы ни за что так не рисковала. Лонгин не должен был об этом знать больше, чем апостолы. Он, как и все назаряне, верит в то, что Иешуа воскрес и сорок дней спустя его «истинный» отец призвал его к себе.
