Аполлинария Суслова полностью

Это был Данте, «Божественная комедия», песнь первая, терцина четвертая из «Ада». Надо думать, эти строки были выбраны для эпиграфа не случайно. О своих ошибках и заблуждениях Аполлинария не раз упоминала и в «Дневнике», и в письмах. Но здесь, в повести, на полях тетрадки, она дважды по ходу повествования воспроизводит строки, которые, как ей казалось, давали правильное освещение поступкам героев и прототипов.

Вовсе не роковой женщиной, соблазнительницей и мучительницей, изобразила себя Аполлинария в автобиографической повести. Не мучительницей, а страдалицей, на чьем лице запечатлелась «глубокая печать того рокового фанатизма, которым отличаются лица мадонн и христианских мучениц», казалась она себе.

В повести с эпиграфом из Данте героиня, «списанная» Аполлинарией с себя, – не погубительница; она – жертва.

Нужно думать, что Аполлинария Суслова была предметом самой сильной страсти Достоевского. Женщина крайностей, вечно склонная к предельным ощущениям, ко всем психологическим и жизненным полярностям, она проявляла к жизни ту «требовательность», которая свидетельствует о страстной, увлекающейся, жадной к эмоциям натуре. Ее склонность делить людей лишь на святых и подлецов так же характерна, как и ее постоянные чувственные увлечения, прямолинейность, властность, решительность и, по-видимому, подлинная «инфернальность». Сердце, склонное к благородным проявлениям жалости и доброты (слезы Сусловой о больном брате Достоевского), было не менее склонно к слепым порывам страсти, к бурным преследованиям и даже мстительности.

Гроссман Л. П. Путь Достоевского. С. 148–149.

В небольшой литературе об эпизоде «Достоевский – Суслова» не раз был затронут вопрос об отражении ее личности и отношений к Достоевскому в творчестве знаменитого писателя.

Так, Л. Ф. Достоевская утверждает, что в «Игроке» (1867) изображено итальянское путешествие Достоевского с Сусловой в 1863 году, хотя и с оговоркой, что весь рассказ тут помещен совершенно в другую рамку и что от Сусловой удержано лишь имя героини – Полина. Более понятно, быть может, другое ее утверждение, что «роман» Достоевского с Сусловой объясняет черты характера некоторых «капризных и экзальтированных» героинь в других его романах, напр. в «Идиоте» (Аглая) или в «Братьях Карамазовых» (Грушенька); точно так же она находит, что в первом из этих романов можно найти, на психологической основе отношений Достоевского и Сусловой, объяснение странной «любви-ненависти» Рогожина к Настасье Филипповне. Этот взгляд отчасти разделяет и А. С. Долинин, предполагая даже, что, б. м., Л. Ф. говорит тут со слов отца; в другом месте Долинин, также опираясь на свидетельство дочери писателя, склонен допустить «психологическую связь» между эпизодом «Достоевский – Суслова» и художественным мотивом, напр., в «Вечном муже», где измученный жизнью пожилой человек ищет в другой привязанности «целомудренной чистоты и свежести существа молодого, еще не тронутого жизнью», каким будто бы представлялась Достоевскому Суслова после М. Д. Исаевой…

Наконец, Л. П. Гроссман, уже смотря на вопрос издали и исторически, признает вообще, что Суслова «оставила глубокий след в позднем творчестве Достоевского»…

Надо признать, что это звучит очень категорично и с историко-биографической точки зрения весьма значительно: Ап. Пр. Сусловой отводится тут большая роль не только в жизни, но и в творчестве Достоевского, притом в весьма широком масштабе и в наиболее зрелую пору, во второй половине 60-х и в 70-е годы. Однако доказать это было бы трудно. Да и вообще вопрос о роли личных индивидуальных переживаний писателя, а тем более встреченных им в жизни отдельных лиц, в общем процессе его художественной работы не принадлежит к числу легкоразрешимых…

В частности, по отношению к Достоевскому и Сусловой в этом вопросе недостает необходимых фактических данных со стороны самого Достоевского.

Петухов Е. В. Из сердечной жизни Достоевского (Ап. Прок. Суслова-Розанова). С. 45–46.

Впоследствии отец описал это удивительное путешествие в романе «Игрок». Он изменил место действия, но героиню зовут Полина.