Аполлинария Суслова полностью

Запутавшись в неразрешимых противоречиях внутренних отношений, Достоевский, подобно Алексею Ивановичу, подпадает соблазну разрешить их изменением внешнего своего положения. Морально угнетало больше всего безденежье, то унизительное состояние, при котором на каждом шагу человек ощущает оскорбление своего достоинства. Достоевский тогда прибегает «к русскому способу разбогатеть», к игре, тем более, что ему в прошлое путешествие счастье улыбнулось. Так соблазнительна была мысль: одним оборотом колеса разрешить все трудности. «Я знаю только, что мне надо выиграть, что это… единственный мой исход», – говорит Алексей Иванович. «А мне надо деньги, для меня, для тебя, для жены, для написания романа», – пишет Достоевский брату в объяснение своего увлечения рулеткой. «С деньгами я стану и для вас другим человеком»; может быть, в этих словах Алексея Ивановича отразилось и настроение Достоевского в то время, когда безвыходное безденежье так осложняло внутреннюю трагедию.

Случился «мятеж страстей». Достоевский проигрывается окончательно. Он мечется в поисках денег. И без того трудное положение еще более запутывается.

«Как можно играть дотла, путешествуя с тем, кого любишь?» – спрашивает брат Достоевского в письме к нему того времени. И в ответ на это Достоевский описывает в очень близких тонах к «Игроку» свое увлечение рулеткой, в сущности, не давая ответа на поставленный вопрос…

Характерна и та непроясненность сознания, еще сплошь эмоционально окрашенная передача событий, без всякой попытки поставить их во взаимную связь. При таком душевном состоянии ответ на вопрос: «Как можно играть дотла, путешествуя с тем, кого любишь?» – еще не мог быть дан.

Ответ этот был дан позже в «Игроке».

Подобно Алексею Ивановичу, Достоевский, уже после катастрофы, подводит итоги самого бурного периода своей жизни. Мы знаем, что в 1863 г. «Игрок» был только записан «на клочках» (письмо к Н. Н. Страхову 30 (18) сентября 1863 г.). Нам неизвестна форма, в которую были облечены эти первоначальные записи. Вторично Достоевский вернулся к «Игроку» в феврале – апреле 1864 г., и только в третий раз, в октябре 1866 г., ему удалось довести работу до конца. Интересно, что по форме своей «Игрок» отражает эту сторону творческой истории романа.

Вначале (гл. I – XII) он ведется в виде «заметок», записанных на отдельных «листках» под влиянием непосредственных впечатлений, «хотя беспорядочных, но сильных». Затем (начиная с гл. XIII) дневник переходит в «записки», за которые автор берется спустя месяц после катастрофы. Последняя же глава только внешне еще носит форму воспоминаний, записанных год и восемь месяцев спустя. Таким образом, и здесь мы видим троекратный приступ к закреплению событий личной жизни в форме дневника – воспоминаний.

Осмыслить этот период своей жизни Достоевский не мог сразу, под свежим впечатлением событий. Нужно было подойти к тому «переломному» периоду, когда остро сознание крушения прошлого и – смутны еще предощущения неизвестного будущего. Подвести итоги этому прошлому значило проложить пути будущему.

Достоевский не любил раскаиваться в своем прошлом.

…Раскаяние для Достоевского не путь преодоления прошлого. Это преодоление дается ему путем творческого преображения.

В короткое время было пережито слишком много. Пронесся вихрь, закружил в своем круговороте и выбросил беспомощным и разбитым. «Мне все кажется порой, – говорит герой «Игрока», – что я все еще кружусь в том же вихре… и что вот-вот опять промчится эта буря, захватив меня мимоходом своим крылом, и я выскочу опять из порядка и чувства меры, и закружусь, закружусь, закружусь…» Но он знает, как можно преодолеть хаос. «Впрочем, я, может быть, и установлюсь как-нибудь и перестану кружиться, если дам себе по возможности точный отчет во всем приключившемся». Дать себе отчет во всем приключившемся – вот путь преодоления хаоса. Но этот путь уже закрыт для игрока. Тщетно он пытается осмыслить происшедшее. Стихия захлестнула его, и он навсегда осужден быть рабом игорной страсти. У Достоевского был, однако, один великий целительный дар – его творческий гений. В уже упоминавшемся письме к Сусловой он сам говорит о творчестве как преодолении жизненной катастрофы. «Со смертью брата, который был для меня все, мне стало очень тошно жить. Я думал еще найти сердце, которое бы отозвалось мне, но – не нашел. Тогда я бросился в работу и начал писать роман». Это было – «Преступление и наказание».

Параллельно мог идти и творческий процесс осмысливания своего недавнего крушения.