Что касается индийских мудрецов, то из фантастической путаницы в повествовании Дамиса-Филострата невозможно выстроить связной истории. Дамис смешал воспоминания и обрывочные слухи, даже не пытаясь отделить одну общину или секту от другой, и таким образом создал туманную картину, которую Филострат предлагает нам как описание некоего «холма» с «мудрецами». Но перепутанные воспоминания Дамиса[96] практически ничего не говорят о реальном монастыре и его обитателях, которые и являлись целью долгого путешествия Аполлония. То, что Аполлоний там видел и слышал, он, следуя своей неизменной привычке, не рассказывал никому, даже Дамису, за исключением следующей загадочной сентенции: «Я видел людей, которые живут и на земле, и не на ней; защищенных со всех сторон без всякой защиты; не имеющих ничего, но владеющих всем». Эти слова появляются в двух местах повествования (III, 15 и VI, И), и в обоих случаях Филострат добавляет, что Аполлоний писал[97] и говорил загадочно. Значение этого высказывания нетрудно понять. Они жили и на земле, и не на ней, потому что их разум находился выше земной сути бытия. Они были защищены своей природной духовной энергией, многочисленные примеры проявления которой мы находим в индийской литературе. Они не имели ничего, но в то же время владели всем, чем может обладать человек, развивающий духовную сферу своего естества. Но этого объяснения для Филострата недостаточно, и потому он привлекает воспоминания Дамиса или, скорее, небылицы путешественников, — по поводу левитации, магических иллюзий и прочего.
В повествовании главу общины зовут Иархас — совершенно не индийское имя. К сожалению, искажение греками иностранных имен известно всем; более того, мы имеем дело с целой армией несведущих переписчиков, равно как и с Филостратом и Дамисом. Думается, что это слово — искаженное «архат»[98].
Тема психического и духовного знания мудрецов является постоянным мотивом повествования Дамиса. Они знают о том, что происходит на расстоянии, они могут видеть прошлое и будущее, а также прошлые рождения людей.
Гонец, которого послали встречать Аполлония, держал в руках то, что Дамис называет золотым якорем (III, 11,17), и если этот факт подлинный, то можно предположить, что речь идет о предшественнике тибетского «дордже», изменившегося со временем символа «жезла власти» (нечто вроде молнии Зевса). Описываемый символ может также указывать и на буддистскую общину, хотя следует признать, что другие приметы в равной степени указывают и на брахманические обычаи, например знак касты на лбу гонца (III, 7,11), (бамбуковые) посохи (данджа), длинные волосы и тюрбаны (III, 13). В целом же этот описательный момент настолько спутан, что отыскать в нем достоверные приметы истории весьма проблематично.
О цели визита Аполлония мы можем судить по его следующему загадочному письму обитателям храма (III, 51): «Я пришел к вам по суше, а вы дали мне море; нет, вернее, поделившись со мной своей мудростью, вы наделили меня способностью путешествовать по небу. Все это я донесу до разума греков и буду беседовать с вами, словно бы вы находитесь рядом, если только я выпил из чаши Тантала не напрасно».
Из таких загадочных слов следует, что «море» и «чаша Тантала» идентичны «мудрости», которой поделились с Аполлонием, — мудрости, которую он собирался воскресить в сознании греков. Таким образом, он ясно заявляет, что приехал из Индии с определенной миссией и с определенными способами достижения ее результатов. И далее, он не только отпил из океана мудрости Брахма-видьи, которую услышал из уст индийских мудрецов, но и сможет говорить с ними, когда его тело физически будет находиться в Греции, а их тела — в Индии.
Но это простое объяснение — простое, по крайней мере, для любого изучающего оккультную науку, было выше понимания Дамиса или Филострата. Они не смогли разобраться с упоминаемой в этом письме «чашей Тантала»[99], дополненной эпизодом с бездонной круговой чашей (III, 32), а также связью этих символов с мистическими фонтанами Бахуса. С помощью этого фрагмента Дамис пытается «пояснить» последнюю фразу в высказывании Аполлония о мудрецах: они «Не имеют ничего, но владеют всем». Более того, потом эта фраза появляется в следующей форме: «не имея ничего, они владеют достоянием всех людей» (III, 15)[100].
