Бэнджи пытался пару раз улыбнуться мне, но я не обратила внимания. Он понял намек достаточно быстро, и я подумала, что ему нравится видеть меня с привычным поведением.
После занятий я быстро собрала вещи и выскочила наружу. Небо было серым вот уже как два дня, и теперь в воздухе кружили большие снежинки. Я раскатала рукава на пальто, натягивая их до самых кончиков пальцев, пытаясь согреться.
Я шагала и смотрела под ноги, и вдруг Сэй остановился рядом. Улыбка невольно появилась на моем лице.
- Что ты здесь делаешь? - спросила я, проходя ближе к нему.
- Я решил принять твое приглашение проводить тебя на следующее занятие.
Недолго думая, я обхватила его руками. Сэй не был удивлен этому. Он крепко притянул меня к себе, обнял меня за спину и нежно положил подбородок на мое плечо. Я уткнулась лицом в его шею. От него шел такой вкусный аромат. Я не могла насытиться. Это даже был не одеколон. Это просто был его запах тела. Его кожа была такой же теплой и мягкой, какой она и выглядела. Он всегда был рядом, когда я в нем нуждалась и так же легко отпускал меня, когда мне нужно было идти.
Он не спросил меня все ли хорошо или есть ли у меня проблемы. Он просто шел со мной рядом на следующее занятие.
Когда я остановилась в дверях, он, наконец, произнес,
- Я подожду тебя.
С того времени как мы встретились впервые, главной задачей Сэя было остаться в стороне, когда как сейчас мы шагали вместе на занятия. Часть меня рвалась к нему с вопросами о том, почему он поступает совершенно противоположно, но я боялась, что тем самым все испорчу, и он перестанет.
Не было никакого смысла притворять, что я в нем не нуждаюсь, поэтому я кивнула и зашла в класс, с облегчением думая, что Сэй будет меня ждать, когда я закончу.
Всего за несколько дней до каникул по случаю Дня Благодарения, тротуары были заполнены замерзшими, но достаточно бодрыми студентами и профессорами. Почти что каждый из них держал кружку из прочного материала с чем-то горячим. Я не пила кофе, чай, газировку или даже горячий шоколад. Стоило мне выпить что-то кроме воды, как я начинала чувствовать сухость во рту и горле. Папа говорил, что должно быть это мне досталось от мамы, потому что она чувствовала тоже самое, пока ей не исполнилось сорок и только тогда она попробовала свой первый глоток вина, которое впоследствии стало ее самым любимым напитком.
Боже, она была такой красивой. Даже в ее последний день на этой земле, с потёкшей тушью на глазах и тряпкой, плотно завязанной вокруг ее рта, она была воплощение красоты. Когда отец был в хорошем настроении, он звал ее милая или дорогая, а когда был зол - называл Шарлот, но даже тогда ее имя звучало великолепно. В ту ночь, когда нас убили, мой отец произнес ее имя таким тоном, какой я еще не слышала. С предупреждением. Она оставалась спокойной, пока они не начали связывать мои запястья, а затем она боролась с ними с полным отчаянием.
- Шарлот, - произнес мой отец, - Сиди спокойно, дорогая. Это скоро закончится. Просто дай им то, зачем они пришли и затем мы сможем пойти домой.
Он посмотрел на меня со спокойствием в глазах.
- Все хорошо, милая. Все будет хорошо.
Это было тогда, когда она посмотрела на меня с мольбой о прощении. Она была как отчаянная медведица-мать, которая готова выместить свой гнев на любого кто посмеет грубо или неуважительно обойтись со мной или просто посмеет думать обо мне немного хуже, чем думает она. Видя, как все туже завязываются узлы на моих запястьях и, затем, за моей головой, видя, мольбу в моих глазах и пытку на лице, когда я вынуждена была наблюдать, как они измываются над моей лучшей подругой, которую я знала и любила с трех лет от роду и, которую они застрелили раньше на несколько часов, прежде чем она умерла.
- Рори?
Я стояла замерзшая у лаборатории Микрофизики.
- Ты выглядишь потерянной, - сказал Бэнджи.
- По-моему как и все. - ответила я, уходя прочь по коридору.
Бэнджи усмехнулся мне в след.
- Это очень загадочно, Рори. Ты сегодня в настроении эмо? Эй! Я просто пошутил! Рори!?
Мои ботинки затопали по лестнице к столу, и моя сумка приземлилась с плеча на пол. Ледяные пальцы пробрались по груди к плечам, чтобы почувствовать грязные волосы, которых там больше не было. Когда я хотела воскресить ее в памяти, мне достаточно было достать до волос, но с тех пор как я их обрезала, я стала забывать это делать.
Забывать свою маму. Кто так делает? Неужели было так сложно сохранить хоть что-то от нее? Не только моей кровью были пропитаны мои волосы, но и ее кровью тоже. А я выбросила это в мусор.
Последние три года мне было сложно как-то относиться к празднованию «Дня Благодарения» и я чувствовала себя разбитой. И тот день не был исключением.
Когда профессор начал занятия прямо с рабочей книги по физике я , трясущимися руками, начала делать совершенно посторонние заметки на полях тетради, не имея даже понятия о чем пишу. К тому времени, как класс был распущен, моя тревога становилась нестерпимой.
