Он отправился из Антиохии в сопровождении, по всей вероятности, Тита. В начале он следовал маршруту своего второго путешествия и в третий раз посетил церкви центральной Малой Азии, Дервию, Листры, Иконию, Антиохию Писидийскую. Он быстро возвратил себе влияние, и скоро изгладил всякий след неприязненных мыслей, которые старались вызвать против него его враги. В Дервии он взял себе Нового ученика по имени Гай, который пошел за ним. Добрые Галаты были очень покорны, но слабы. Павел, всегда выражавшийся очень твердо, обращался с ними так сурово, что иногда сам опасался, как бы эта суровость не была принята за жестокость. У него были сомнения; он боялся, что говорил с детьми своими так, что они, быть может, не поняли, как сильно, всем сердцем, он любил их.
Так как основания, помешавшие Павлу во время второй миссии просветить проконсульскую Азию Евангелием, уже больше не существовали, он, покончив свою поездку по Галатии, отправился в Эфес. Дело было в середине лета. Из Антиохии Писидийской самый прямой путь в Эфес должен был привести его в Апамею Киботос, а отсюда по бассейну Лика, в три соседние друг с другом города: Колоссы, Лаодикею, Пераполис. Через несколько лет эти три города стали представлять деятельный центр христианского дела, и Павел находился с ними в непрерывных сношениях. Но теперь он не остановился в них, и ни с кем там не познакомился. Обойдя массив Кадма, он вышел в долину Меандра, к постоялым дворам Каруры, узлового пункта азиатских дорог. Оттуда прекрасная и ровная дорога привела его в три дня через Низу, Траллу и Магнезию к вершинам цепи, представляющей водораздел между Меандром и Кайстрой. По лощине, тесноту которой оспаривают друг у друга древняя дорога и поток, он спустился в "Азийские луга", воспетые гомеридами, т. е. в равнину, где Кайстр, перед впадением в море, образует лагуну. Это - прекрасная греческая местность, со светлыми горизонтами, образованными то пятью или шестью ярусами гор, то резко выделяющимися вершинами. Лебеди и прекрасные птицы, встречавшиеся там тогда так же, как и теперь, очаровывали древность во все времена. Там, частью в болотах, частью лепясь по склонам Коресса или прислонившись к Приону, а предместьями - к другому одиноко стоящему холму, воздымался огромный город, которому суждено было стать третьей столицей христианства, после Иерусалима и Антиохии.
Мы уже несколько раз имели случай замечать, что в таких банальных, если можно так выразиться, городах римской империи, которые так размножились в последней, городах, стоящих вне национальностей, чуждых любви к отечеству, где жили рядом все народности и все культы, христианство находило наиболее осмысленную почву. Наравне с Александрией, Антиохией и Коринфом, к городам этого типа принадлежал и Эфес. Их можно представить себе на основании того, на что и посейчас похожи большие восточные города. Что поражает путешественника, наблюдающего эти лабиринты грязных рынков, тесных и вонючих дворов, временных и не рассчитанных на прочность построек, это полное отсутствие благородства, политического и даже муниципального духа. В этих человеческих муравейниках лицом к лицу сталкиваются низость и хорошие инстинкты, лень и деятельный дух, дерзость и приветливость; все есть, кроме того, что образует старинную местную аристократию, т. е., кроме совместно хранимых доблестных воспоминаний. К этому прибавляется масса сплетен, болтовни, суетности, т. к. почти все друг друга знают и постоянно друг другом занимаются; что-то в них есть легкомысленное, страстное, подвижное; какое-то суетное любопытство суетных людей, жадно схватывающих всякую новость, необычайная легкость в следовании моде, в соединении с полной неспособностью влиять на последнюю. Христианство явилось плодом того рода брожения, которое нередко происходит в подобной среде, где человек, свободный от расовых и родовых предрассудков, с гораздо большей легкостью становится на точку зрения так называемой космополитической и гуманитарной философии, нежели крестьянин, горожанин, городской или поместный дворянин. Подобно современному социализму, подобно всем новым идеям, христианство зародилось на почве так называемой городской распущенности. На самом деле эта распущенность нередко есть просто более полная, более свободная жизнь, большее пробуждение внутренних сил человечества.
