Я не мог шевельнуться, просто лежал почти вплотную к Дарье и смотрел на неё. Неужели мы видели один и тот же сон? Не знаю, что вдруг сковало меня, заморозило мысли и мешало дать знать о себе. Мне вдруг стало очень тревожно… или страшно?
Дарья скорбно вздохнула.
Как обычно, я не знал, какое сейчас время суток. За окном темнота, а над столом горит дневная лампа. Так было и в полдень, и вечером, так будет и ранним утром, и в разгар дня и поздней ночью, вплоть до кровавых солнечных лучей к концу зимы.
Вчера у меня не было времени и сил обдумывать замысел некромантов и составлять план вмешательства. Я ознакомился со списком потенциальных противников, понял смысл следующей поставленной мне задачи и отложил её решение на завтра. Единственной моей проблемой была Дарья и её горе, с которым она была пока не в силах справиться.
Она больше не плакала, не билась в истерике и не пыталась мучить себя, поедая снег или ещё что-то непригодное в пищу. Переодетая в ночнушку, полночи просидела на полу, облокотившись спиной на шкаф, и в полной тишине пила из горла дешёвое вино.
Я сидел рядом. Иногда она что-то говорила, а я что-то отвечал. Когда бутылка наполовину опустела, Дарья начала рассказывать мне о сыне, о всех подробностях его младенчества, о его привычках и капризах, о радости первых шагов и ужасах первого падения с кровати. Я узнал в деталях о том, как можно перепутать день и ночь за несколько суток и возвращать нормальный режим в течение двух недель. Прочувствовал, как раздирает сердце длительный плач больного ребёнка, а ты отдал бы всё на свете, чтобы забрать себе хотя бы половину его боли, но можешь только бессмысленно качать его на руках и лопотать пустые слова утешения.
Бутылка опустела на две трети, и в мой адрес полетели упрёки. Я «бесчувственная скотина», потому что бросил её, «дурак», не воспринявший всерьёз клятвы дождаться меня с армии, «сам виноват», что не узнал о её беременности, «идиот-как-можно-было», гонявший без прав в гололёд и «сволочь» — за то, что посмел умирать.
Вино осталось недопитым. Дарья никогда не знала пьяного буйства и не позволяла себе долгих проявлений эмоций, взяла себя в руки и в этот раз. Слёзы лились непроизвольно, покрытое красными пятнами лицо было почти гладко, и с уст не срывался плач.
Она поднялась с пола, убрала бутылку в холодильник, ровной походкой ушла в ванную, умылась, залезла в постель и моментально уснула, как будто её ударили по голове чем-то тяжёлым. В этом вся Дарья. Быть самостоятельной, сильной и не забывать о гордости даже перед самой собой.
Дура…
Если бы меня не убила эта нелепая случайность!
Убитые горем бывают импульсивны и враждебны или рассеяны и апатичны. Я не представляю реакцию скорбящего, если бы кто-то сказал ему, что лично общался с духом его умершего близкого, как с живым человеком, описав при этом его повадки и манеру поведения. Наверное, хлопнул бы дверью так, чтобы хорошенько прилетело по носу того, кто посмел осквернять память усопшего. Ну, или придушил бы собственными руками.
Признаться, Дарья продолжала меня удивлять.
— Дело в том, что… Ты можешь мне не верить, но Никита приходил ко мне после своей смерти, — услышала она каких-то несколько минут назад и лишь едва-едва заметно сдвинула брови.
Лера так волновалась, что она примет её за сумасшедшую, что весь свой рассказ ни разу не обернулась и не сводила глаз с дороги. Фантом молча управлял автомобилем и иногда подтверждал её слова уточнениями потусторонних или религиозных правил и теорем.
Они рассказали ей всё — и о занятиях некромантией, и историю с моей фотографией, и о том, как Сумрак пытался якобы отправить меня в загробный мир ритуалом на кладбище. Разве что умолчали о природе Лериного отца-маньяка и ни разу не упомянули о моём контакте с Хеллсингом. По-видимому, о ней мой бывший проводник продолжал умалчивать и сейчас.
Дарья слушала их с заднего сидения, иногда задавала краткие уточняющие вопросы и не выказывала ни изумления, ни скептицизма, ничего. Такой самоконтроль был необычен даже для неё, и, если бы я не был с ней со вчерашнего вечера, я бы не сомневался, что Дарья накачалась лошадиной дозой транквилизаторов.
Кресты и надгробья уже обволокли сумерки, отовсюду из полумрака на нас смотрели мёртвые, и даже мне, неприкаянной душе, становилось здесь жутко, хоть я и знал, что сейчас не больше трёх часов пополудни.
У колумбарной стойки Дарья, без кровинки в лице и слезинки на глазах, в полном молчании смотрела на мою фотографию. Как сказала Лера, они с Демидом позаботились об увековечивании моей памяти и установили керамическое фото вскоре после того, как я исчез. Теперь место моего погребения больше не выглядело заброшенным и никому ненужным. На полке до сих пор лежал складной перочинный ножик и Дарья, заметив его после траурного безмолвия, вдруг пошла красными пятнами.
— Откуда… здесь его нож? — севшим голосом промолвила она.
— Никита сам просил положить его на могилу, — Лера продолжала прятать глаза. — Мы взяли этот ножик из его спальни…
— Я знаю, где он лежал!
— Ты подарила его Никите?
