В день, когда должен был состояться концерт, Бетховен постарался одеться как можно более изысканно. Тщательно завязать галстук ему снова не удалось, он этого никогда не умел делать, но зато его праздничный голубой сюртук сидел безупречно. На нём не было ни одной пылинки. Нанетта Штрейхер, добрая душа, выгладила сюртук и прошлась по нему щёткой. Через спинку стула был перекинут новый плащ.
Что же он ещё забыл? Правильно, монокль! Так как он уже не мог полагаться на свой слух, то должен был хотя бы, управляя оркестром, видеть каждое движение музыканта.
Он набросил на шею шёлковый шарф, вставил в правый глаз монокль и посмотрел в зеркало. Вроде бы вполне пристойное впечатление. Продано шесть тысяч билетов, значит, людям интересна его музыка...
Время уходить. Пальто, цилиндр, бамбуковая трость — и вперёд... Люди, всё ещё потоком устремлявшиеся в танцевальный зал, почтительно приветствовали его.
Он в ответ вежливо кивал и делал вид, что очень спешит.
— Мы готовы, Умлауф?
— Так точно, мой генерал, — любезно улыбнулся тот.
Почему-то всё вокруг раздражало Бетховена.
— Сколько их величеств сегодня присутствует?
— Нет только лже-Наполеона, зато есть настоящий.
— Это кто же?
— Это вы, Наполеон музыки.
— Чёрт бы вас побрал, Умлауф! — Бетховен даже выпучил глаза от возмущения.
— А что я такого?..
Бетховен сбросил плащ и торопливо провёл ладонью по волосам.
— Ладно, извините, Умлауф. Я просто нервничаю. И потом, мой слух...
— Не беспокойтесь. Я за фортепьяно и буду наготове, господин ван Бетховен.
Стены гигантского танцевального зала даже вздрогнули от аплодисментов, когда Бетховен, быстро пройдя по сцене, взошёл на дирижёрский подиум и поклонился публике. В ложах поражало обилие горностаевых шуб, а бриллианты сверкали не только на монарших звёздах.
Он постучал дирижёрской палочкой. Внимание. Но что-то тревожило и смущало его.
Нет, дело не в слухе. Может быть, кровь, от волнения прилившая к голове и теперь непрерывно стучавшая в висках. Сегодня он слышал лучше, чем обычно, а оркестр играл просто великолепно. Умлауф кивнул ему, изобразив на лице разочарование: дескать, я вам сегодня совсем не нужен, господин ван Бетховен...
Дольче... дольче!.. Пусть сперва начнут гобои, кларнеты и фаготы, постепенно меняя темп — сперва ля, затем до мажор...
Аплодисменты — так, чуть наклониться вправо, влево и особенно верхним ложам. Дальше! Солисты и хор готовы? Сколько они ещё будут настраивать инструменты и сколько мне как «генералиссимусу» ждать? Другую партитуру, Умлауф! Тишина в зрительном зале! И не трогать текст либретто, хватит его листам мелькать, как белым крыльям!
Начали! Хор:
И ещё раз:
Разумеется, в кантате нашлось место не только императору России, но и другим государям.
Не был забыт и император Франц. Ваш голос, госпожа Мильднер.
Фортиссимо!..
Теперь ваш черёд, господин Вильд.
Чушь какая, а как же быть с Французской революцией?
Публика неистовствовала от восторга, а с верхней галереи упал букет красных роз, брошенный рукой её величества российской императрицы.
— Это ещё не всё! Англичане и французы здесь? — крикнул Бетховен приплясывающему на месте Умлауфу. — Готова издающая гром машина?
— Дайте же передышку, господин ван Бетховен... Публика может не выдержать колоссальной мощи этого произведения.
— Чушь... — Бетховен плотнее зажал глазом монокль. — Запускайте!
И вновь потрясённые императрицы и королевы засыпали сцену цветами.
Русский посол Разумовский[113] после торжественного въезда своего императора в Париж получил княжеский титул, и тут же его дворец в Вене превратился в гудящий пчелиный улей. Сотни рабочих придавали ему гораздо более импозантный внешний вид и отделывали по-новому внутренние помещения.
