Воздух, свет и геометрия электризовали до такой степени, что она сделала суеверное усилие посмеяться над собой. Забыв о правилах приличия, странница смотрела только на фасад, а не на своих потенциальных собеседников, до тех пор пока один из них, как раз тот, низкорослый, не встал из-за столика и не вышел из освещенного пространства в темноту площади. Блеснула выпущенная из штанов с большими карманами у колен коротеньких ног рубаха с распахнутым воротником. Снова показалось, что она была надета как-то не так. Ощущение потерянности и неуверенности в себе исходило от его щуплой фигуры. Чуть подпрыгивающей, конвульсивной походкой он вернулся со свежей, купленной у разносчика-марокканца газетой. Его сдвинутые к переносице воробьиные глазки, ускользая от прямого контакта, то и дело смаргивали. Ни на ком в особенности не задерживаясь, он мимолетно окинул взглядом сидящих и пристроился в углу. Заложив щуплую ножку за ножку, листал газету и то и дело высовывал кончик языка, чтоб смочить палец слюной. Первый газетный лист оказался прямо перед глазами. Такое-то сентября такого-то года – надо бы запомнить эту дату, – неизвестно почему предложила себе странница.
Народ у фонтана пускал косяк по кругу. Ее клокастые мысли влетали в освещенный портал церкви и застревали между черепками саркофагов, налепленных на стену. Говорили, что утром они напали на просящих милостыню и стекавшихся под крыло благочестивых из общества святого Эджидио. Кстати, именно эти последние указали ей место священного маслоизвержения.
Но не только нефть таилась под древним зданием. Странница начала догадываться, что оказалась в максимально сжатом пространстве, где эонам было настолько тесно, что они, группируясь, свивались в гирлянды и заводили песнопения, рискуя таким образом сделаться явными.
«Тибо был верным мужем Орабль, но она полюбила чужеземного рыцаря», – пропел трубадур.
«Кто вы по гороскопу?» – сутулый человечек, близоруко склонившийся над газетой, резко распрямился, качнувшись вперед, и взглянул с пересиливающей собственное смущение улыбкой прямо на странницу. Спутница, обнимавшаяся со своим черноглазым другом, посмеиваясь, перевела ей вопрос. Растерявшись от его банальности, странница вежливо назвала свое созвездие и посмотрела в очки человечка, который в ту же секунду вонзил в нее длящийся несколько мгновений взгляд. В нем, тонко заточенные, смешивались вызов, мольба, самолюбование, а все вместе, подпитанное рассеянностью и отчаянной неуверенностью человечка, переходящей, наоборот, в суперуверенность, вдруг превратилось во флер его очарования. Золотистый свет площади и морской воздух опьянили его, и он встретился с зелеными глазами странницы, ставшими почти черными от расширяющихся зрачков.
Начиная с этой секунды жизнь стала собираться в комки лавы. Как рассеянные повсюду ручные бомбы-обманки злонамеренного маньяка, коварно походящие на самые привычные объекты, одно понятие за другим неожиданно взрывалось, уничтожая при этом и окружающее пространство логики связей.
Возвращались, и на заднем сиденье она оказалась рядом с человечком. Кажется, то ли его рука с подкатанным белым рукавом, то ли нога в синей штанине задели странницу, и по всему ее телу прошла дрожь. Хотя ничего подобного раньше с ней не случалось, в глубине сознания странница нашла картинку и соответствие: однажды увиденные мышечные сокращения лошади перед грозой.
Небо из голубого смещалось в черную синь. Из желтовато-сизых прорех исходил расширявший горизонт свет. На изумрудной траве, между языками небесных зарниц, крутился конь. Подуло холодом. Далеко, приступом, подступали раскаты. Вдруг от лошадиной шеи к животу и крупу прошла крутая волна дрожи. Потом, укрупняясь, она повторилась. Конь мотнул шеей и, сделав круг, ускакал по направлению к распахивающемуся небу.
Электрический заряд, пронизавший странницу, не был похож на дрожь от холода, оргазма или страха, не напоминал судорогу освобождающейся от воды счастливицы, наконец усевшейся на стульчак. И даже настоящий удар током, что пришлось перенести ей в детстве, однажды из любознательности вставив ножницы в розетку, не казался столь сильным.
То есть в этой дрожи и было что-то от этих вместе взятых, но она была жуткой именно своей необъяснимостью и невозможностью дать ей оправдание.
