Аппендикс полностью

Иногда они ездили по улицам на мотороллере, но чаще странница гуляла одна без плана, заходя в музеи и церкви, зарисовывая головы философов, старцев и богинь. Человечек сделался чем-то вроде необходимого приступка, с которого странница могла дотянуться до них. Не то чтобы любовь странницы была корыстной, но она так торопилась ухватить залог того, что еще вернется сюда, так боялась быть изгнанной из этого самодостаточного места и расценивать эти недели лишь как каникулы, что закрывала сама себе глаза наращиванием зависимости от человечка. К тому же, как у любого существа, были у него и достоинства. Например, он быстро и хорошо стряпал, выстраивая блюдо даже с точки зрения цвета. А какой праздничной, прямо в раскрас национального флага, выходила у него капрезе! Он был инфантильным, но в тот момент казался ей скорее ребячливым. Он был рассеянным и стеснительным, хотя потом стал казаться ей холодным и замкнутым. Но одно было несомненно: он тоже любил этот город. Догадываясь, что и ему никогда не удастся узнать его тайного имени, человечек продолжал подбираться к его ядру, не думая о собственном спасении.

Так она застряла в этом городе. Так я (а кто это вообще?) там застряла, идя по искаженному свету своей путеводной звезды. Но, претерпев по заслугам от своего выбора и расставшись, наконец, с человечком, я все-таки не смогла оставить Город, несмотря на то что самые главные люди и вещи для меня находилась совсем не в нем.

Центр вселенной (которая почему-то была все – ленной, то есть целиком ленивой), разместившийся в Ал, был тайным и негласным. Казалось, все специально сговорились не показывать виду, где он именно.

Мать была рассеянна, словно чужая, отец с одной стороны, а именно со стороны лишь наметившихся сутулых крыльев, наполнен ветром, а с другой, со стороны сухожилий и гипофиза, – дисциплинарным пафосом, который надо было время от времени применить на деле.

Бабка… Ну, о ней лучше и не говорить. А впрочем, если уж зашла речь, то было очевидно, что она была ведьмой, и хоть звали ее ласково бабуся, вернее, она сама решила так прозваться, это лишь сильней обнажало ее нездешнюю плоть, которая иногда светилась далекой неоновой голубизной.

Так сиял и Кощей Бессмертный, являвшийся двойным вращающимся обручем в конце коридора: из детской – в туалет, бегом или медленно, покряхтывая в тишине, с остановками на миллионы лет. А два перпендикулярных обруча, составляющие Кощея, – огненный и неоновый – то отступали, то приближались, растворялись в черноте распахнутых глаз.

С бабкой же была установлена тайная борьба сил на высочайшем уровне. Так, например, не брать у нее конфетку, вот уж нет, выплевывать недожеванное волокнистое супное мясо в туалет, под столом тайно ожидать ее появления и думать, что произошло бы, если бы получилось махнуть на нее серой полой палкой, в которой обитал дух. Этим духом управляла сестра, время от времени заталкивающая Ал в темную комнату и вызывающая его посредством резкого палкомахания.

Но однажды забытая сестрой палка, как жезл Аарона, была вызволена из угла, чтоб в священном веянии изгнать из бабки затаившееся зло и спасти от ее чар родителей. Палка простерлась из руки Ал в сторону бабуси, и она скорчилась, стала шипеть, наступать и пятиться, но уговор Ал с самой собой был молчать, не рассказывать про это никому, иначе все заклинания были бы напрасны, а только смотреть на нее неподвижно синими-синими-синими глазами.

– Это не я, это другая девочка сделала, Оля.

– Ну, тогда мы Олю накажем, где она, где эта Оля-паршивка? – спрашивали родители.

Да, где-то существовала Оля: дерзкая, с прямой спиной и худыми ногами балерины. Она плохо себя вела, но уклонялась от наказаний. И все-таки какое-то отношение между Ал и Олей натягивалось ходом вещей. Когда Оля выкидывала коленца, скребли кошки и у Ал. Существовала ли Оля в зазеркальном мире, по ту сторону, на обочине, задевавшей, пусть только краем, и сферу Ал, или еще где-то, но было явно, что если существовала Оля, то Ал была уже не совсем Ал, что она была еще и Олей, пусть и с погрешностью, допускаемой немощным бытовым напряжением.

То, что центр, в котором находилась Ал, порой умел отражаться, многое меняло. Ал не могла быть центром в полноте смысла, если какая-то часть ее самой, пусть даже отражение, находилась вовне. Вещи не равнялись самим себе. Конечно, не в том смысле, как когда они с сестрой переодели Дымши-кота в куклу Катюшу; в чепчике, усатенькая, она бесновалась, но была потом усмирена. В случае с Катюшей-котом все-таки было понятно, что это – маскарад, но Оля всегда оставалась Олей, как неизменная величина.